Лера проснулась в своей постели одна, смутно припоминая подробности вчерашнего вечера, и лёгкая задумчивая улыбка тронула её губы. Всё здесь было странно и необъяснимо, но, кажется, она научилась видеть в этом хаосе логику, ну или окончательно сошла с ума.

Их совместное проживание в этом доме стало вариантом нормы, и даже появились черты отдалённого сходства с обычной жизнью среднестатистической семьи.

Куда дальше заведёт девушку эта дорожка ей было неведомо.

Влад появился после ужина, безмерно удивив её и обрадовав.

Лера не верила свои глазам и ушам — Волчанский предлагал ей телефон и разрешал позвонить родным. Откуда такая щедрость? Что побудило его пойти на уступки и растопило его ледяное сердце?

Он всегда был так отстранён и сосредоточен, так зациклен на себе, что она зачастую просто боялась лишний раз слово сказать. А тут он сам предложил.

Она даже не стала думать было ли это очередным актом его сложной игры — просто не могла упустить этот шанс — родные должно быть с ума сходят от её исчезновения — и если был хоть малейший шанс послать о себе весточку — она уцепилась за него обеими руками, не анализируя и не вдаваясь в подробности.

Девушка дрожащими руками взяла смартфон и стала по памяти набирать номер тётки. Ей было важно узнать, что у них всё в порядке, что мама принимает необходимые лекарства, что за ней есть уход.

— Условия мои помнишь?

Да, она всё помнила — недолгий разговор на громкой связи и в его присутствии, никакой лишней информации о её местонахождении, никаких лишних вопросов и эмоций. Всё чётко и по делу — уточнить что интересует, сказать, чтобы не теряли и сбросить вызов.

Гудок, ещё гудок, и ещё.

Гудки идут один за другим, а ответа нет.

Сердце её колотилось так, что готово было выскочить из груди, и вот в тот момент, когда она готова уже была услышать бесстрастное и безэмоциональное «Абонент не может в данный момент ответить на звонок, попробуйте позвонить попозже», в трубке раздалось усталое «Слушаю».

Лера всхлипнула и закусила ладонь, чтобы не выдать себя.

Звуки такого родного с детства и так похожего на мамин голоса всё же сбили все первоначальные настройки — она замерла на полуслове, ком слёз встал в горле и его сдавил спазм.

— Алло, я слушаю. Говорите, — торопливо и с лёгким раздражением продолжала тётя. Девушка с трудом взяла себя в руки — ещё мгновение и звонок прервётся, а ещё не известно, распространяется ли эта опция на попытку номер два.

Под пристальным взглядом непроницаемых глаз она собралась и выпалила:

— Тетя Света, это я.

— Лера, ты?

— Ддда..., это я.

— Лерка, паразитка! Объявилась наконец?!? Мать еле жива, а она чудит такое! Где тебя носит, собиралась же звонить! И деньги обещанные где? Тех, что ты оставила, едва хватает, а дальше что?

— Тетя Света, не ругайтесь, я на работе, тут связь плохая. Послушайте меня пожалуйста. Это важно. Дома есть немного денег, я обязательно что-то придумаю и пришлю в ближайшее время. У нас мало времени. Как мама?

— Всё по-прежнему, не лучше и не хуже. Глазами всё тебя ищет, я успокаиваю, говорю, что скоро зайдёшь. Ей реабилитация нужна, сама знаешь, — голос чуть смягчился, но тон оставался суровым. — Всё, что предписал врач мы пьём и выполняем, но там другое нужно.

— Спасибо вам большое, вы мамин ангел, — голос Леры всё же сорвался, но она изо всех сил сдерживалась, — Я сделаю что смогу и постараюсь ещё позвонить. Будьте здоровы, поцелуйте маму и скажите, что я её очень люблю. И вас люблю. Спасибо вам.

Лера резко сбросила звонок и протянула телефон Волчанскому, заходясь в безудержном беззвучном плаче. Наверно, его раздражают эти сопли и слёзы, но она ничего не могла с собой поделать — руки тряслись, а грудь вздрагивала от судорожных всхлипов.

Она закрыла лицо руками и отвернулась, когда вдруг почувствовала, что мощный рывок вдавил её в мужскую грудь, крепко прижав к мощному телу. Рука его располагалась поперек её талии, лицом он уткнулся в её волосы.

Эта неожиданная поддержка возымела обратный эффект — она окончательно раскисла, рыдания сотрясали худенькое тело, она всхлипывала от нехватки воздуха и заходилась в беззвучном плаче.

Ей было безумно жалко всех — маму, столкнувшуюся с таким серьёзным недугом, себя, ничем не заслужившую того положения, в котором оказалась, тётю Свету, на которую тяжким бременем лёг уход за больной сестрой.

Слезы буквально опустошили девушку, но принесли кратковременное облегчение, забрав напряжение тела и разума, позволив перенапряжённой психике спустить пар, избегая разрушительного взрыва.

Мужчина терпеливо и мужественно выдержал этот поток влаги, молча прижимая её к себе, но на этом его испытания не закончились.

Лера уже не могла держать больше всё это в себе и на изумлённого мужчину вылился лавиной поток её сознания.

Она говорила и говорила, и не могла остановиться, давясь собственными словами и рассказывая всю историю своей жизни и вываливая трудности последних месяцев.

Она прекрасно понимала, что его мало волнуют её заботы, но ничего не могла с собой поделать — шлюзы оказались открыты и информация мощным течением хлынула наружу.

Ему просто не повезло, что именно он оказался рядом.

Лера выпалила всё как на духу — и про болезнь мамы, и про её попытки найти средства на реабилитацию, про отсутствие денег и про то, что скоро они и их нехитрый скарб окажутся на улице.

Её голос с истеричными нотками звучал так долго, что когда наступила наконец тишина, она и сама была оглушена эффектом от содеянного.

Она боялась повернуться и увидеть злого мужчину, пожалевшего о своём щедром и великодушном порыве, мечтая, чтобы он просто ушёл, никак не комментируя её нервный срыв, ведь хуже уже не будет точно!

И он ушёл, спасая их обоих от неловкости, и давая время девушке прийти в себя.

* * *

Волчанский ненавидел женские слёзы.

Каждый, у кого в семье был человек, злоупотребляющий спиртным, знает, как мастерски алкоголики умеют манипулировать, давить на жалость и вызывать чувство вины с помощью слёз и деланного раскаяния.

Чем сильнее зависимость, тем более изощрёнными становятся способы, при помощи которых зависимый воздействует на близких.

Вся эта слезливость, излишняя эмоциональность и чувствительность «по пьяни» всегда ассоциировались у него с психологическим шантажом.

Иллюзорной, подсознательной целью матери всегда было вымогательство все тех же пресловутых любви, признания, принятия и уважения, которых она лишилась по собственной вине и которых вполне осознанно лишила своё единственное чадо.

Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Влад помнил как в полутёмной комнате, залитой тусклым светом единственной лампочки, мать сидела за столом, обхватив колени руками.

Платье, когда-то яркое и нарядное, было помято и испачкано, её лицо уже носило вполне очевидные признаки маргинального образа жизни, а в воздухе стоял запах дешёвого алкоголя и тупой безнадёги.

Она снова и снова поднимала полу пустую бутылку, словно искала в ней ответ на свои мучения. «Почему?» — шептала она, глядя в пустоту. И никто, кроме неё самой, не мог дать ей ответа на этот вопрос.

Слёзы катились по её щекам, она всхлипывала, но голос её звучал неубедительно, как шёпот в тёмном лесу. Искренность её раскаяния была такой же шаткой, как и она сама.

Каждый глоток алкоголя вызывал не только временное облегчение, но и глубокую тоску, а пустые глаза сына отражали её разбитое «Я».

Истерика матери накатывала, как волна, она начала бить себя по лицу, словно пытаясь разбудить ту, что когда-то была сильной и полной надежд.

«Прости меня, сынок! Прости!» — шептала она в пустоту, но вокруг была лишь тишина и её голос эхом возвращался к ней обратно.

Волчанский так и не нашёл в себе сил простить её.

Двадцатипятилетний Влад тогда ненадолго приехал домой в надежде изменить что-то в беспросветной жизни матери, и это был его последний визит — выйдя за порог он поклялся себе, что никогда больше не переступит порог этого гиблого места!

Но его беда была в том, что своё проклятье он увёз с собой, и носил в себе долгие годы, пока не смирился с действительностью и не научился худо-бедно справляться со своими демонами.

С тех пор он стал признавать только свою боль и только его чувства казались ему значимыми и неоспоримыми, чужие переживания он осознанно отодвинул за грань, нивелировал и обесценил.

Ему, по большому счёту, было плевать на других, их мотивы, чаяния и потребности. Он эгоистично признавал лишь свои, обладая достаточным ресурсом для их удовлетворения в полной мере.

Тем удивительнее для него стало открытие, что душа его не очерствела окончательно, и что чужое неподдельное горе тронуло некие струны, отозвавшиеся если и не болью, то вполне искренним сочувствием и желанием помочь.

Слёзы девушки не взбесили его, не вызвали глухого раздражения и желания самоустраниться — ведь проблема была явно не его. Он отметил про себя желание разобраться в ситуации и сделать так, чтобы одной проблемой в её жизни стало меньше.

В последнее время он заметно размяк — годы благополучия и долгие обстоятельные беседы с батюшкой, который видел в нём заблудшую душу, сделали своё дело и Волчанский вполне искренне стал получать удовольствие от богоугодных дел — жертвовал деньги на благотворительность и участвовал в реабилитации бывших заключённых, памятуя о своём печальном опыте, приобретённом в молодости.

Принципиальной разницы в том, кому помогать, он не видел, к тому же чувствовал за собой вину, втянув девушку в их грязные игры и лишив права выбора.

Не то, чтобы он сильно рефлексировал по этому поводу, но так некстати проснувшийся голос совести стал доставлять ему некоторые вполне себе осязаемые хлопоты.