Вернулись всем чудным отрядом домой. Поели, спать легли, а наутро встретил я Маришку слабой. Подумалось мне, что устала она больше обычного после приключений наших, но к вечеру она слегла и, как когда-то Марфой обещано было, умерла.

Схоронили наутро рядом с домом.

Поплакал. Все поплакали.

Говоря добрые слова над могилой, сказал я и о том, что так и не понял отцовской мудрости в подарке этом. Но для себя решил:

— Ты сердце мое всегда смягчала, любимая Маришка.

Если остальные с горем как-то справлялись, то тяжелее всего Чуденю пришлось, воспитавшей его тетушки лишившемуся. Долго тот от могилы не отходил. Ни на еду, ни на прогулку, но знавшие много о потере любимых я и Марфа понимали, что нужно ему время. Всем нам нужно было время.

В память о Маришке через десять дней устроили большую прогулку с утра до вечеру. Чудень тоже пошел, потому что объявили ему, что без него мы никуда. Хорошенько мысли развеяв, вернулись мы к дому.

— Знаешь, как поняла я, что рядом с нами вояка поселился? — спросила вдруг Марфа.

— Вороны, — ответил я и указал на птиц, прыгающих за нами по веткам. — Соглядатаи твои были всегда.

— Нетушки. Только вояка будет в начале себя ограждать, — она положила руку на возведенный мной частокол. — А лишь затем дом строить.

— Хм… — нахмурился я. — Почему так?

— Потому что живете так, будто со всех сторон нападения ждете.

Мы вошли в дом, в центре которого продолжала расти яблоня. Ветви ее опустились, пока не созревшими плодами ведомые, хотя казалось мне, что не растет на болотах ничего. Марфа же назвала это добрым знаком.

— А может, это потому, что я царь, а цари за высокими стенами живут!

— Не живут, а прячутся. От колдовства всякого.

Марфа аккуратно поддела за шнурочек лежавший на столе оберег.

— Тебе еще многое предстоит о нутре моем сложном узнать, Буря. — Она показала ожоги, оставленные оберегом, когда спасала меня.

Мне захотелось ответить, что все прежнее, все царево и ведьмино лучше оставить позади и жить обычной жизнью, но вспомнил я слова любимой:

«Я умею слушать».

— Что же? — спросил я.

— Хотя бы то, что мы бываем разные. И темные, и светлые.

— Ты удивишься, ведьма, но люди такие же, — улыбнулся я и поцеловал ее руку. — Я знаю, какая ты.

— Не знаешь, — улыбнувшись, ответила она. — Я и сама того не знаю. Но коль окажусь темной, тебе эта вещица пригодится.

Марфа протянула мне оберег, и я его забрал.

— Ну, тогда и ты должна знать, что я помню себя еще душой.

— Душой? Как это?

— До рождения. Помню, как Судьба отправляла меня в мир этот со всеми остальными душами. Она нашептывала нам то, что суждено, но, когда пришел черед моей души, та, своенравная, не согласилась с обещанным уделом. Она вступила в спор с Судьбой и сказала, что сама будет себе тропинку искать и не пойдет по протоптанной. И тогда обещала Судьба, что на душу мою направит много испытаний. Что буду притягивать приключения до конца жизни, а чтоб Судьбе дольше веселье было…

— Прокляла, чтоб ни один живой убить не мог, — продолжила Марфа, приложив руку к моей груди.

— Да. Так и было. До моей смерти. Пока ты не вернула к жизни и, думается, что на том наш спор с Судьбой завершен и что не придется мне больше в Большие военные походы ввязываться и защита от колдовства не пригодится.

Я бросил оберег на стул, на котором сидел Клюв.

— Название все еще временное? — усмехнулась Марфа и, потянув меня за рубаху, поцеловала в щеку.

Клюв, с интересом разглядывавший оберег, подошел к нему по-своему, по-человечьи, и взял клювом. И тут же человеком обернулся.

Марфа завизжала. Да и я тоже некий похожий звук издал.

— Девушка… — пробормотала она, указывая пальцем на девицу с копной рыжих волос и разноцветными глазами.

— У-у! Тьфу. — Она сплюнула оберег в руку и сказала удивленно: — Вот так дела… Сработало! Дядя Буря, сработало! Расколдовалась!

— Будь проклято все колдовство этого мира! — только и ответил я.