Поскакал я в Солнцеград родной — место, что тысячу лет царями храбро строилось ввысь и скромно ширилось. До Иоанна Мудрого думалось многим, что надо высокой стеною ото всех оградиться: и от соседних царств, и от болота проклятого. С ним же решили иначе. Солнце тьму рассеивало, гниль отступала. Но не понравилось это колдунам. Не понравилось, что источники их погасли, так же как не понравилось соседям нашим, что истуканы их порушены были. И вступили мы в век войны, озаренный славными победами рода моего. Моими победами, что земли в пять раз наши расширили. И над ними всеми нависал Солнцеград.

Люд провинившийся казнился всегда на закате, чтобы солнце с собою душу забрало: темную во тьму сбросило, а светлую к Создателю вознесло.

Много часов потратили на дорогу мы, но успели ко времени до ворот царских. Чудной отряд никто б не пустил внутрь, пришлось их попрятать на въезде.

— Куда идешь, старик? — спросил меня стражник у ворот.

— Не старик я, а воин, — ответил я.

— Ты? — Он окинул меня взглядом. — Вид у тебя, конечно, могучий, но не вижу я на тебе доспехов. Ни городской стражи, ни царевой дружины.

— Где меч твой иль щит? — Подошел второй, хохотнул. — Да и староват ты для войска, отец. Дома б тебе строить иль деревья рубить.

— И то и то умею. А что до доспехов — я свое отвоевал, давно. Иду на казнь посмотреть.

— Да! Сегодня будет весело, колдунью обезглавят, — улыбнулся первый.

— А говорят, если поджечь тела их, горят зеленым пламенем! — добавил второй.

— Не зеленым, — ответил я горько и со знанием дела. — Обычным горят.

— Смотри на него, Андрейка, какой знаток. Ну и кем ты будешь, старче? Прости, что не уважили, но нет на тебе знаков никаких.

— Вот мой знак. — Показал я ему накидку свою царскую, с семейным гербом. Знал, что признает во мне царя, а чего делать-то? Не с боем ведь прорываться к трону.

— Это? Это ж… — Первый стражник оцепенел. — Это… Откуда это у тебя, старик? — Он взялся за рукоять меча. Дело пошло не как я задумывал.

— Мое оно, братцы, клянусь.

— Твое?! Имя тогда назови! — велел второй и, сделав шаг назад, тоже взялся за рукоять меча.

— Вереском родители назвали, — ответил я. В дороге готовил эту речь для совета. Хотел правильно объявиться, из гроба выйти, чтоб все сразу признали. — Бурею — воины, с которыми плечом к плечу стоять пришлось на Ромашке! А народ мой звал меня Владиславом Непобедимым. Хотя убедился я и в другом прозвании: Кровавый я!

Признался я им так громко, чтобы каждый прохожий услышал. Пусть знают: вернулся бывший царюшка домой. Пусть проведут с почестями к Еремею, а слух о возвращении из уст в уста быстрее побежит. Пусть полюбят, как любили всегда.

— Демон!

— Бес!

— Адово отродье!

Тьфу. Бестолочи.

Схватил одного за латы, дернул к себе. Стукнул лбом, забрал меч и щит. Прикинул вес — ух, давно же наши родненькие мечи в руках не держал.

Второй стражник завопил и ринулся в бой. Бьет и так и сяк, да маневры его знакомы, словно сам я обучал дурака. Отбил удар, стукнул ногой в брюхо — он закряхтел и завалился. Полетели три стрелы со стены — я принял на щит и вбежал в ворота.

Сразу на рынок бросился. Уворачиваясь от толпы, вбежал в узкий проход, оттудова — по ступенькам, вправо, влево, вправо и прямо наверх, чтоб весь город обойти по защитной стене и попасть к крепости, на площадь главную, к месту казни.

Наверху встретил меня дозорный, ударил, а я — опять на ступеньки. Он ударил еще раз, я мечом в меч отбился, бросил щит ему по ногам, и он с криком упал. Я пнул его, чтобы дальше вниз покатился, забрал его щит и дальше побежал.

— Ух, лестницы… ух, стар я для вас, — прокряхтел я, принимая стрелу на щит.

Закрыли мне путь еще два воина: бьют да друг другу мешают. Один удар я щитом отбил, второй — мечом, дал им отмахаться, задышали тяжело. Услышал: сзади бегут еще двое. Не было выбора. Закрылся щитом и побежал на уставших. Те растерялись, ударили кто как мог, все в щит, а я их плечами, как бык, растолкал кого куда и ринулся дальше. Полетели вновь стрелы. Все рядышком, а одна плечо царапнула. Хорошо, солнце было на моей стороне, светило из-за спины так, что щурились стрелки.

Добрался до сторожевой башни, через нее собрался махнуть на следующую стену. С обеих сторон побежали ко мне воины. Тех, что сзади, я за дверью оставить успел и кованым сундучищем ее подпер, а передние опять давай сталью передо мной махать.

— Да царь я ваш! Владислав! — крикнул я.

— Ну тогда я шут! — ответил один.

— Запомнил лицо твое. Вот доберусь до трона и сделаю тебя шутом. Помяни мое слово!

Обменялись ударами. Хорош воин оказался! Пришлось хитростью брать: схватил масло, что для врагов под стеной припасено, и плеснул им под ноги — проскользили двое вниз по лестнице. Третий, который шутом будет, устоял.

— Коль царь, значит, воин отменный? — спросил он.

— Лучше не бери на слово царя, — пригрозил ему я.

— Один, два, — взяли! Один, два, — взяли! — услышал я за спиной, а затем грохот доспехов. — Почти поддалась, братцы!

— А ты покажи, на что горазд! — Будущий шут снова ударил меня мечом.

— Обещал я женушке больше ничьей крови не проливать! — отбился я. — Но коль такое дело, покажу кое-что, чего, пока в скользкой грязи с мертвяками дрался, понял.

Ударил сверху, затем снизу. Еще раз. И еще. А дальше обманул: пнул его в переднюю ногу. Не удержался он на масле — и задом в пол. Я замахнулся мечом так, будто голову собираюсь отсечь, он руками закрылся и вскрикнул.

Когда дверь поддалась, я уже был на другой стене, но и там меня ждали. Пришлось по лестнице вниз бежать, но отовсюду слышался лязг металла. Закрывали пути братья по оружию.

— Сдавайте, лжецарь! — крикнули сверху.

— Да, сдавайся! — добавили снизу.

— То Лжебуря, то лжецарь… — буркнул себе под нос. — А к царю отведете, если сдамся?!

— Не-а. Сразу на плаху!

— Это еще успеем! — крикнул я и спрыгнул вниз, на крышу какой-то постройки, с нее скользнул, сам того не желая, на вторую, а оттудова — прям на какую-то хибару, чья крыша под задом моим проломилась, словно последний лед на озере весною. Не сразу пришел в себя, а когда пришел, смотрю — вокруг птица летает. И не одна. Вот уж чудо. Куры со страху в небо просятся.

Дверь курятника с криком отворилась. Схватил я петуха и бросил стражнику, отмахнулся он от птицы, но от яйца брошенного — не успел, и от кулака царского тоже.

Я выполз из курятника, выплюнув перья, и через узкие проходы побежал дальше. За спиной слышался крик воинов. Со всех сторон дорогу закрывали.

Пришлось в дом знатный забежать. Там боярышни благородные в платьях кружились, но когда меня увидели — завизжали. Через другое окно вылез.

— Слышу его! — опять крикнул кто-то.

— Лови демона!

— Да чтоб вас, мужики… — закряхтел я и вновь нырнул в переулок, а оттудова вдруг — в толпу людскую. Та двигалась не спеша к царскому дворцу.

— Площадь, — проронил я, оглядываясь. Затем замер взгляд мой на золотом изваянии в самом центре. Грозный воин с секирою наперевес глядел вдаль. Густая золотая борода его, словно облако, застыло под дуновением ветра, а суровый взгляд напомнил мне то, что видел я каждое утро в отражении в болотной жиже.

На широких ступенях дворца стоял трон — как и всегда, когда на площади проводили турнир или казнили кого-то достойного царского внимания. Ведьма была достойна, и посадили ее в клетку, как дикого зверя. На троне же сидел мой сын, окруженный стражниками. Не было на лице его ни самодовольства, ни злобы, другое видел я там — отражение себя прежнего, сурового и властного.

Того, на кого он так рвался походить.

— …посему, руководствуясь указом Владислава Непобедимого, каждый сподручный колдовского дела должен быть казнен! — объявил глашатай. — И ведьма эта, Марфою себя называющая, а также самопровозгласившая себя старостой деревни Хвойного, лишится сегодня головы! Но пред этим государь слово молвить хочет!

Он глубоко поклонился Еремею, и сын мой выступил к плахе. Вместо отнятой левой руки его к царским доспехам была приделана золотая перчатка. Он посмотрел на Марфу и заговорил:

— Как вы знаете, я недавно вернулся из военного похода. — Народ сразу поднял гомон, и сын продолжил громче: — Я проиграл — по множеству причин. Первою из них признаю я свою неопытность. Признаю и глупость свою пред всеми вами, ведь отец воспитал во мне и в моих братьях честность. Я раскаиваюсь. Вчера ночью я плакал и молился Создателю. Я просил дать мне знак, и он его дал. — Еремей указал Марфу. — Я должен был продолжить дело отца. Сегодня утром я собрал военный совет, решая, в какие земли выступит мое новое войско, но затем узнал о ней, о ведьме на наших землях. Вот он, путь отца. Борьба с колдовством в любом его виде! Этим мы и займемся! И пусть сегодняшняя казнь будет вестью для каждого заигрывающего с чертом и его приспешниками. Наша сталь коснется вас, как моя сегодня коснется этой колдуньи!

Народ заликовал.

— Этому не бывать, — произнес я.

— Что?! Кто это сказал?! — крикнул один из воинов царя.

— Вот он, демон, нашли его! — закричал кто-то за моей спиной.

Я направился к ступеням, расталкивая зевак, но воины все же обступили меня, схватили и повалили на колени. В горло уперся меч одного из них.

— Кто возразил царской воле? — спросил глашатай.

— Его отец. Простой крестьянин.

Вокруг меня зашепталась толпа.

— Колдовство!

— Он принял облик покойного царя!

— Демон!

— Отпустите моего отца, — сказал спокойно Еремей. — Царя Владислава Непобедимого.

Стражники переглянулись, помедлили, но расступились. Я встал и направился по ступеням наверх. С каждым моим шагом рос я и уменьшался весь еще недавно бывший моим народ Солнцеграда.

— Но как такое возможно?! Мы ж его схоронили! — завопил глашатай, а потом посмотрел на меня и раболепно повторил: — Мы ж схоронили тебя! — и освятил грудь. — Царюшка?

— Не умирал я никогда, но устал от царствования. Хотел я себе простой жизни. — Я посмотрел на Марфу и добавил: — И сейчас хочу. Не надобно мне от вас ничего. Я пришел за Марфою и прошу ее, царь Солнцеграда Еремей, отпустить со мной.

— Но как? — растерялся сын. — Ты говоришь о ведьме. Отец, ведьмы убили мою мать!

— Знаю, — ответил я. Марфа лишь опустила глаза. — То была война, и убить пытались не ее, а меня. И не Марфы это дело, а девяти сестер. Марфу я знаю как человека, создавшего уют в жизни деревни у заколдованного болота.

— Она навела на царских посланцев свои чары!

— Но до того момента она не колдовала. Ты можешь отправить дозорцев в Хвойное. Нет там зачарованного люда. И я, клянусь Создателем, никогда не видел этого. Но раз народ видел ее колдовство — отрицать не буду. Многие в том грешат.

Сын поочередно окинул взглядом меня, Марфу, совет из знатных семей и тысячу зевак, собравшихся на площади ради казни. Бросил еще одно обвинение:

— Ослушалась приказа царя!

— Какого приказа?! — не удержавшись, рявкнул на него я. — Какого?! Не дала тебе ребенка в армию для нового похода?!

— Не тебе осуждать решение царя! — ответил мне он так же громко, но по лицу его стало понятно, как испугался он своих же слов.

— Зря я отдал царство тебе, — сказал я разочарованно, зная: слова эти разобьют моему сыну сердце. — Зачем ты снова ввязался в войны? Ведь я оставил тебе мир…

— Мне нужны были свои победы! — снова повысил он голос.

— Зачем тебе все это?!

— Как зачем?! Да потому что у меня не было ничего! Не было своей истории. Все на меня смотрели как на недостойного носить корону после Владислава Непобедимого, великого царя!

Он помолчал. Успокоился и глуше, горше добавил:

— Все смотрели так, словно я никто. Словно я получил объедки, а не трон Солнцеграда. Словно я недостоин.

— Сын… — Я сделал шаг к нему, но он меня перебил:

— А еще, отец, другому ведь ты с детства меня не учил. Только войне. Сотни раз говорил, что однажды я стану царем и величайшим полководцем. Разве нет?

— Признаю. Признаю вину и ошибку. Прости меня за это, сын, не видел я другого счастья для царства, всех хотел завоевать. Всех на колени поставить. И тебя только этой науке учил, а не как жить в мире. Прости, — закончил я, опустив голову.

Еремей долго молчал, и понимал я почему. Он вырос, видя, как писалась легенда об отце, и готовился писать свою, а теперь ее потерял. Наконец он снова заговорил:

— Прощаю, отец. Пошатнулись из-за меня границы, но я все исправлю. Наберусь опыта, буду слушать совет, как ты и хотел… сегодня же продолжу другое твое дело. — Он указал на Марфу. — Я буду превращать в пепел тех, кто лишил меня матери.

— Не будешь, — отрезал я, а затем во всем признался — и себе, и всем, и сыну, верившему в мою бесконечную любовь к Елизавете Ясной: — Мсти кому угодно, но не моей Марфе.

Она взглянула на меня, и теперь мой черед пришел отвернуться виновато.

— Твоей? — повторил сын, сжав секиру единственной рукой. — Твоей Марфе? Как же так? — Он посмотрел на нее и на меня. Улыбнулся страшной улыбкой. — Вот она где правда. Одурманила!

— Нет.

— В себя влюбила! — Еремей размахнулся секирой и ударил по клетке, пробив несколько прутьев. Марфа, закрывшись руками, вскрикнула.

— Нет!

— А как же мать?! — Он с трудом выдернул оружие и ударил с другой стороны. Прутья лопнули и там. — А как же любить до последнего вздоха?!

Он замахнулся вновь, но я встал между клеткой и лезвием.

— Остановись, Еремей. Я всегда любил и по сей день люблю твою мать. Засыпаю и просыпаюсь с мыслею о ней. Всегда так было и будет.

Он взглянул на Марфу и вздохнув, сказал:

— Я тебе верю, но этого ведьме простить не могу. Казнить ведьму!

Стражники не спешили выполнять его указ. Еремей повторил громче:

— Казнить ведьму, я сказал!

На этот раз стражники нехотя подступили, но только они оказались рядом, как я вырвал у одного из них меч и сбил с ног второго. Вмиг услышал, как на полусотне луков натянулась тетива и лязгнул металл обнаженных мечей.

— Нет! — сказал сын, подняв золотую перчатку. — Стойте! — Он вышел вперед.

— Буря, не надо, — услышал я голос Марфы из-за спины. — Отступись.

— Не бывать этому, — отрезал я.

— Отец! — снова окликнул меня Еремей. — Тебе, верно, кажется, что поступаешь ты по совести, но твое сердце отравлено. Услышь разум. Опусти оружие. И уходи. Это не людской суд, а божий. Колдовству суждено сгинуть с нашей земли.

— Она живой человек. Самый обычный человек, добра желающий всем вам!

— Мы оба знаем, что это не так. Твой указ гласит, что колдовские отродья живыми существами не являются. Души не имеют. Разве ты забыл?

— Не забыл. Но я был глуп. А коль ты глупость мою все считаешь истиной, то требую я у тебя судьбабой! Создатель решит, кто прав.

Сын замер.

Я вернул ему давний вызов: когда потребовал он в случае победы надо мной царскую секиру. А проиграв, не только лишился на годы права покидать военный шатер и вступать в бой с врагом, но и был мною-дураком высмеян, отшлепан за дерзость священным оружием, которое теперь держал в единственной руке.

— В случае победы царем будет издан указ, что промышляющие колдовством тоже люди, душою наделенные, и будут судиться они по мере вреда, ими наносимого. Так же, как все прочие подданные наши. А мы с Марфою просто уйдем.

— А в случае моей победы? — спросил Еремей и горько усмехнулся. — Что ты предложишь царю?

— Царство, — ответил я. — В своде законов указано, что царствие мое — покуда не умру или не отрекусь.

— И ты отрекся.

— Отречение это происходит пред советом, пред ликом Создателя, с рукою, держащей свод законов, а не на холме с коровьим навозом. И может, не уходил я навсегда, просто отдохнуть хотел… Кто ж теперь вспомнит точное словцо? — пожал я плечами. — И оружие мое, которое ты носишь как свое, оставлю тебе навсегда.

— Хитро, — сощурил он глаза. — Знаешь, отец, Создатель мне свидетель, ничего я более не желаю, чем вернуть тебе трон и секиру, — он указал на собравшийся люд, — и все царствие твое! И тебя самого вернуть с болот проклятых обратно в эти стены! И продолжить учиться у тебя! — Он опустил оружие. — Ведь ты всегда был и будешь для меня богатырем из сказок, таким тебя и запомню. — Так же ровно он закончил: — А не тем, кого вижу пред собой — предателем царства, предателем той, что жизнь свою за тебя отдала!

Он шагнул ко мне и, неожиданно размахнувшись, нанес секирою удар, но не по мне, а по клетке. Замок раскололся надвое, и дверца отворилась.

— Ты не Владислав Непобедимый!

Марфа вышла к нам.

— Никогда не думал, что такое произойдет! Что великого царя я — его собственный сын — не узнаю! В чем тут секрет? Что же с тобой случилось на проклятом болоте? Дела сердечные ли это или колдовство? Но ты не он. Еще там на болоте я увидел цвет твоих глаз. И убивать я буду, стало быть, не отца. Да будет судьбабой.