«Будь проклято все колдовство этого мира…» — подумал я, глядя на окровавленные руки. Вновь окунул их в лужу, промыл хорошенько — глиной, травой, кашей от корнеплода ясенки, слюной. Ничего. Пятна крови так и остались.

Надо было доверить казнь колдуньи северных земель палачу. Нет ведь, поддался народному кличу. Кто-то из совета сказал, что правильнее будет самому мне завершить начатое. Я бы и завершил с тамошним царем, но тот погиб от чьей-то стрелы, а казнить женщину, будь она хоть трижды колдуньей… Но как оказалось, в ихнем обустройстве дел управительных колдунья не советчица, как у других народов, а настоящая, скрытая за завесой владычица. Да и наглостью она разожгла во мне едва потушенное пламя: назвала и трусом, и другими последними словами. А потом воины заголосили:

— Царь Владислав! Царь Владислав! Царь Владислав!

Когда подошел я к ней, она сказала, что с самого начала знала исход: мы придем и победим, снилась ей гибель от моих рук. И вот, послушал я толпу опьяненных победой увальней — и снес ей голову с плеч своей легендарной секирой.

«И не стереть тебе кровушки моей с рук своих нико…» — окончить заклятие она не успела. Не успела! Тьфу! Разве не нужно там чего-то, помимо слов? Зелья какого-нибудь из когтей ворон? Зарезанного младенца? Скрижали с рунами? Да хотя бы кровушки девственника! Нет же. Просто произнесла, и то не до конца. Все равно сработало.

— Будь ты проклята… — пробормотал я. — Ты и твое колдовство.

Со всего царства теперь надо будет созывать чародеев да знахарей.

— Царь Владислав! — За спиной оказался глава моей дружины Миша Гучин. — Войско готово. Ждем вашего указа. Двинемся в столицу или задержимся?

— Ничего не поменялось, — ответил я, не поворачиваясь к нему. Взглянул на свое могучее отражение в мутной воде, а потом на руки. — Ничего. Домой вернуться успеем. В постели теплые к женам красивым. — Я повернулся к нему. — За каменной стеной мы всегда спрятаться можем. Так что пусть тут отдыхают. И пусть знают, что мы уже дома. На нашей земле. И силу для побед наших дает она, а не хоромы.

— Понял, государь. Встанем лагерем в долине.

Пока войско занимало поляны и холмы, я поднялся на возвышенность через колючую чащу. Глазам открылся вид на всю русскую землю. На долину Солнцеграда, на реки, пересекающие ее голубыми волнистыми клинками, на деревушки, усеявшие ее вместо проклятого Леса Девяти ведьм. Его я вырубил почти весь. Много лет истреблял колдовскую нечисть, сделал эти края безопасными для жизни. И всякий раз, как доходила из какой деревни весть о магических отродьях, высылал туда отряд.

Земли свои я безопасными сделал. И вот теперь, годы спустя, я мог просто стоять и любоваться родной долиной. Выпрямить бы плечи во всю ширь, вдохнуть бы полной грудью родной воздух, да вот не получилось… Не сразу понял: это меня пробрала усталость. Не такая, что меч да щит хочется бросить, а глубинная. Словно сердце глыбою придавило.

Размышляя о природе горя моего, смотрел на то, как немногим ниже высшие чины шумно что-то обсуждали, смеялись. Грозили друг другу мечами, делами храбрыми хвастались да врагов за неумелость русскому мечу противостоять высмеивали.

— Стой, Миша! — крикнул я вниз. Он обернулся. — Идите.

— В Солнцеград? — зачем-то уточнил он.

— Да. Поднимай войско и веди его домой. А я с вами не пойду.

— Простите, государь… Я не…

— Мой наказ, — отрезал я. — Вы все возвращайтесь.

Он ушел. Я продолжил глядеть вдаль. Солнце опускалось к столице, которую потому и называли Солнцеградом. Желтый небесный круг краснел, как созревающее на глазах яблоко, и готовился спрятаться за моей гордой крепостью. А тень той росла, в свою очередь готовясь накрыть долину.

— Красиво… — сказал я самому себе.

— Отец! — Подошел мой старший, Еремей. Вдарил кулаком по доспеху, слегка кивнул мне и спросил: — Что происходит? Ты велел нам вернуться в столицу?

— Велел.

— А ты?

— Здесь останусь.

Сын долго молчал.

— Отец, я не понимаю.

— Я остаюсь. Жить буду тут.

— Где? — Он огляделся по сторонам. — На этом холме?

— Нет. Вон там. — Я указал пальцем на место, где земли наши кончались и начиналось Отравленное болото с оставшимися клочками Леса Девяти ведьм.

— На болоте?

— Да. Негоже отбирать у народа землю, мною же даренную. Поэтому — да. На краю буду жить: дом построю, хозяйство заведу, какое получится. Сделаю все по старинке. Добрый труд землю залечит, и скверна уйдет.

— А как же нечисть?

Я вынул из-под лат каменный оберег, оставшийся от Лизоньки. Потер пальцем вырезанные на нем руны, мне непонятные, но защищавшие все эти годы.

— Любовь матери твоей защитит от всякого.

— Прости, отец, — сын зачем-то еще раз поклонился, — пожалуйста, объясни мне причину этого решения. Быть может, есть то, чего я не понимаю? Мудрость глубокая? План тайный? Ты можешь мне довериться, отец! Я костьми лягу, но выполню твой наказ!

— Другого я от тебя и не ждал, Еремей. — Я повернулся к нему, а он, готовый ловить каждое слово, выставил грудь колесом. — Наказываю: сесть на трон царский, что в крепости Нерушимой находится, а крепость эта там. — Указывая на Солнцеград, я вновь увидел пятна крови на пальцах. — Наказываю: хранить земли, завоеванные предками, править мудро — сменяя мягкость на твердость и обратно. С царями союзными держать ухо востро, а врагам не потакать ни в чем. И не щадить колдовскую нечисть, где бы она ни объявилась. В память о матери твоей.

— Отец…

— А я же… — перебил я его громче, — оставляю трон. Решение мое мудростью не продиктовано.

— Но чем же тогда?

Я задумался.

— Не знаю. Пока не знаю. Быть может, усталостью. В этом году мне шестой десяток наступит. Большую часть лет этих я был в военных походах. Не видел, как растут два твоих младших брата, а тебя все возил на битвы смотреть. Уму-разуму учил. Время было такое — сам знаешь, Еремей Пламенное Сердце. Ты на многое способен на поле брани. Ты молод и горяч, и я, верно, таким был в годах твоих. Порой кажется, таким и остался. — Я показал ему руки, окропленные заколдованной кровью. Та, словно живая, словно кровавое родимое пятно двигалась по коже. — Но время войн позади. Ты получишь царство в мире и согласии. Враги наши побеждены по всем окраинам. Не думаю, что головы поднимут в ближайшие годы, а если поднимут, глаза и уши у нас везде, сладишь с ними раньше, чем мечи их из ножен выйдут. — Я подошел ближе к сыну, положил руку на его наплечник. — Слушай военных советников, доверяй родной крови — братьям. И женись поскорее. Задержался ты с этим вопросом. Надеюсь, приведешь ко мне в гости внуков через год. На этом все, сын. Царствие это теперь твое.

Я собирался было спуститься с холма, по другую от войска сторону, но подумал: негоже так идти к болоту поганому, раз стройку затеял.

— Сын, — сказал я, оборачиваясь. Он стоял там же как вкопанный и глядел на меня изумленными карими глазами. Точно как у Лизоньки.

— Да.

— Это… Царь. Уважь просьбу отца. Снаряди мне обоз небольшой, с едой на пару дней. Ну и клячу мою Маришку с собой возьму. Она старая, толку от нее вам не будет. В оплату прими это, — бросил под его ноги прославленную царскую секиру. — И с десяток монет серебряных дай в долг. Обязуюсь вернуть в казну, как только смогу.

Мы оба смотрели на секиру — больше чем просто оружие и для всего царства, и для нас с ним. За нее Еремей когда-то готов был отдать все, но получил однажды урок, что ввек не забудет, и перестал тянуть руки. А теперь вот так просто получить, просто поднять ее с земли, как дешевую вещицу, он был не готов.

— Да я приказ отдам, и болото поганое высушат вмиг! И хоромы тебе возведут за месяц, отец, больше крепости нашей! Отряд в сотню лучших клинков выделю для охраны! А в еде нужды…

— Сын, — сказал я, и тот замолк. — Маришку, обоз, еды да десять серебряных монет. И помни, что сказано в священных свитках: «Боритесь с колдовством везде. Боритесь и готовьтесь к приходу Злого зла». С людьми наша армия справится, но с колдовством нужно всегда держать ухо востро. Оно хитрее всякого человека будет. Помни об этом, сын, Еремей Пламенное Сердце, царь Солнцеграда.