В месте, где нет настоящей смерти, я видел боль, гнев, ненависть, жестокость, полыхающую безумную злобную ярость, часто скуку, часто разочарование, любовь, радость, удовлетворение, волнение, печаль по утраченной любви и множество других эмоций, но не такую скорбь. Не такое оплакивание. Столь разительного сочетания утраты и чистейшего отчаяния я не видел со времен своей земной жизни.
- Что случилось? - только и смог спросить я.
Один из мужчин повернулся ко мне, его лицо было маской горя.
- Значит, вы не слышали?
Я кратко рассказал о своем падении и приземлении в этой части библиотеки.
- Вы проделали долгий путь, - был его единственный комментарий.
Я заметил, что удивлен, что до сих пор не достиг дна. Одна из женщин и двое мужчин разрыдались.
Я посмотрел на говорившего и как можно деликатнее спросил:
- Что произошло?
Он уставился на меня, как будто я только что сошел с корабля в чужой стране.
- Мастер Тук завершил свои расчеты. - Снова взрыв слез среди собравшихся.
Он повернулся ко мне и сказал:
- Возможно, вам стоит сходить к нему самому. Я больше не могу говорить об этом. - Его голос сорвался, но он добавил: - Он примерно на семнадцать этажей выше. Он расскажет вам, что происходит.
Наступила каменная тишина, когда я отступил и снова начал подниматься. Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы взбежать на семнадцать этажей.
Я вошел в зал и был ошеломлен горем. Люди плакали. Некоторые казались почти кататоническими, уставившись в пустоту, их лица были застывшими масками без всякого выражения. Я увидел мужчину и спросил, где найти мистера Тука. Он махнул вниз по коридору.
- Третья площадка вниз, - сказал он бесстрастно. Я пробирался сквозь толпу скорбящих душ.
Мистер Тук сидел на своей кровати, сжимая голову руками.
- Мистер Тук? - спросил я. Он поднял взгляд. Сначала он не ответил, поэтому я спросил снова.
- Что? - холодно сказал он.
Я объяснил, что я новичок на этом этаже и прибыл примерно с тридцати тысяч миль вверх.
Он покачал головой и саркастически спросил:
- Значит, даже там, наверху, все еще только белые англоговорящие американцы? Я должен был знать. Что вам нужно? - Он казался отстраненным.
Я колебался.
- Мне просто было интересно... о горе.
Он рассмеялся надо мной и швырнул в меня листы, вырванные из книги. Поля были загромождены угольными уравнениями, нацарапанными заостренной костью и чем-то обожженным из киоска.
- Посмотрите на это. Это ответит на ваш вопрос. Посмотрите и плачьте, потому что они скажут вам, что именно значит быть в этом Аду. Смотрите! Смотрите!
Я на мгновение испугался, что он может стать агрессивным, и отступил, но он просто сел на кровать и опустил голову на руки.
Я поднял бумагу и бессмысленно уставился на расчеты, но не мог понять в них ни черта.
- Как долго вы работали над этим? - спросил я, когда его дыхание вернулось в норму. Он поднял голову и посмотрел на меня.
- Что?
- Вы занимались этим долгое время?
- У меня была оценка всего через несколько минут, но точный ответ занял у меня некоторое время - я не хотел верить своей догадке.
- Что это за расчеты, если не секрет?
Он вздохнул.
- Я вычислил количество книг в библиотеке. - Он остановился и посмотрел на бумаги, которые швырнул в меня.
- Сколько их? - спросил я. - Их число конечно? - Это был один из самых обсуждаемых вопросов в Аду. В нашем университете, несмотря на наличие людей, знающих математический анализ, не было никого, сведущего в теории вероятностей. Неужели он действительно вычислил количество книг, которое, как считалось, конечно, но очень велико? Я чувствовал, как во мне растет волнение. - Сколько? - спросил я с большим напряжением в голосе, осознавая значение того, о чем спрашиваю.
- Девяносто пять в степени один миллион триста двенадцать тысяч.
- Это много. Не так ли?
- Вы не понимаете. В нашей старой вселенной было всего десять в семьдесят восьмой степени электронов.
- Вы хотите сказать, что в этой библиотеке больше книг, чем было электронов во всей нашей предыдущей вселенной?
- Намного больше. - Затем он добавил со злобным, лукавым видом: - Более того, я вычислил размеры библиотеки. Вы говорите, что вы с тридцати тысяч миль вверх? Вам интересно, когда вы достигнете дна?
Я медленно кивнул.
Он горько рассмеялся.
- Что ж, если вы находились где-то в середине Ада, вам осталось около десяти в степени один миллион двести девяносто семь тысяч триста семьдесят седьмого световых лет. - Я никогда не забуду его холодного смеха. - Вам лететь более чем на миллион порядков световых лет больше, чем было электронов в нашей старой вселенной.
Я отшатнулся.
- Рейчел! - вскрикнул я. - Я никогда не достигну дна.
Мужчина с отвращением покачал головой.
- О. Вы достигнете дна, - горько рассмеялся он, - только очень, очень не скоро.
ПОСЛЕ ЭТОГО Я БЛУЖДАЛ МНОГО ЛЕТ. Я был парализован. Я наконец понял, что мы с Рейчел никогда не встретимся вновь, но сто лет я надеялся, что однажды случайно наткнусь на нее. Я снова и снова проигрывал это в уме. Однажды я подойду к киоску, и она будет там, заказывает хумус с фалафелем, который так любила. Она увидит меня, вскочит и бросится мне на шею. Я никогда не отпущу ее. Иногда в моем воображении я находил ее сидящей на полу библиотеки, снимающей книги с полок и рассматривающей их. В других видениях она пролетала мимо меня в падении, выкрикивая мое имя. Я перепрыгивал через перила и, ныряя, как Супермен, наконец ловил ее. Мы обнимались и никогда не отпускали друг друга. Мы бы не разжали объятий, даже когда через зиллионы и зиллионы лет достигли бы дна. Но этому не суждено было сбыться. Я так и не нашел ее. Я знаю, что она обитает где-то в этой бескрайней библиотеке; как и книга моей жизни, она существует где-то. Прямо сейчас она где-то, вероятно, одна, как и я, и где-то она, без сомнения, снимает с полки одну книгу за другой, просматривает и отбрасывает в сторону. Вероятно, как и я, она держит при себе одну-две книги. Возможно, в одной из них она нашла роман или длинную замысловатую поэму. Может быть, она нашла свою историю и покинула этот Ад - нет, как и я сквозь эоны, она охватила лишь каплю в океане книг, ожидающих нашего просмотра.
Мне кажется странным теперь, что спустя столь долгое время я все еще сосредоточен на мгновении, столь кратком, что оно составляет лишь долю мгновения в том времени, что я здесь проведу, но это мгновение так мощно впиталось в меня, что я держусь за него с безнадежным отчаянием. Века вселенных проходят, пока я просматриваю книги бессмыслицы, а я думаю и думаю о любви, столь далекой в прошлом, что невозможно поверить, будто она вообще была реальной. Что такое любовь, если у нее такая сила? Что бы это ни было, маловероятно, что этот Бог, поместивший меня сюда, знает о ней хоть что-то. Если бы Он любил меня хоть чуточку, разве мог бы Он причинить мне то, что причинил? Кто может понять? Когда-то я боялся произносить такие слова, страшась худшего наказания. Но какая более страшная участь может быть? Помнить о любви и знать, что она недостижима? Знать, что любовь блуждает где-то за световые годы и световые годы отсюда, вечно зная, что она навсегда вне досягаемости? Навсегда скрыта? Итак, я беру следующую книгу. Открываю. Вижу страницу случайных знаков. Бросаю ее через край. Беру следующую. Повторяю. Повторяю. Повторяю. Повторяю... бесконечно, многоточие означает продолжение. Я иду дальше, световой год за световым годом, эон за эоном...
Я блуждал сотни лет. Поднимался, спускался, снова поднимался. Я заводил друзей, брал любовниц, сражался с некоторыми, защищал других. Я рад сказать, что больше никогда не встречал группу, подобную той злой, что отняла у меня Рейчел. Но я уже никогда не был прежним. Мои любви не были столь глубокими и редко длились больше года или двух. И вот однажды утром я прыгнул. Не оставалось ничего другого, кроме как найти дно и всерьез начать поиски своей истории. Мне предстояло падать целую вечность световых лет. Итак, я заказал в киоске баранью голень, сделал из кости нож, привязал его к руке полосой ткани, оторванной от моего балахона, и прыгнул.
Эонами длился мой полет в никуда. Каждое утро я просыпался, вонзал нож в шею и просыпался на следующее утро только для того, чтобы повторить то же самое. Снова и снова, каждый день. Иногда я бодрствовал около часа, но затем наступала скука, и я снова пускал в ход костяной нож.
Затем наступили столетия мучительных размышлений. Я знал, что еще не пролетел и светового года. Мне предстояли гуголы и гуголы световых лет. Существует отчаяние глубже самого бытия; оно проникает в самую сердцевину сознания, в средоточие души. Смогу ли я жить так вечно? Как я могу продолжать существовать в этом Аду? И все же выбора не было. Существование здесь длится и длится. Конечность мало что значит, если ты не чувствуешь практической разницы между конечностью и бесконечностью. Каждое утро меня охватывало отчаяние, холодное отчаяние, проникающее внутрь, создающее кататоническое онемение. Ощущение падения, голода и невыносимой жажды присутствовало, но казалось отдаленным. Далеким. И впервые с момента моего прибытия я потерял осознание течения дней. Как долго я падал - я до сих пор не помню. Свойственная этому Аду способность не забывать была приостановлена, и в этом онемевшем безумии я стремительно падал вниз. Сколько эонов прошло - не могу угадать. Но выход из этого оцепенения был медленным. Я был больше похож на растение, чем на человека - мое сознание было лишь тенью самосознания, лишь слабое ощущение качества проникало сквозь мою умственную пелену. Я перестал мыслить, перестал воспринимать. Я осознавал свое существование не больше, чем улитка или даже амеба.
Наконец, медленно, я обрел некоторую ясность ума и решил прекратить падение. Мне потребовалось тридцать две попытки, но в конце концов я проснулся в знакомых коридорах библиотеки. Инстинктивно, все еще надеясь на удачу, я снял одну из книг с полки - и, конечно, она оказалась бессмысленной.
Я обратил внимание на киоск. Я заказал картофель и мороженое. Довольно заурядная еда, но я был голоден.
Теперь я пропускаю детали - рассказывать больше почти нечего, - но следующие сто сорок четыре года я блуждал по стеллажам. Я знал, что в какой-то момент снова начну падение, но долгое время я просто хотел что-нибудь найти. Я нашел вот это:
"ловить деревья как ветреные точки"
Это было ранним утром, когда я увидел, как кто-то пролетает мимо меня вниз. Мне было одиноко. Так одиноко. Конечно, на этой глубине библиотеки я не встречал никого, поэтому, увидев падающее тело, я немедленно перепрыгнул через перила.
Ее было нетрудно догнать. Она падала мертвая, а я летел вниз, как пуля - руки прижаты к бокам, нырнув головой вперед. Когда после короткой погони я держал ее мертвое тело в руках, я плакал, как ребенок. Она была так прекрасна! Как ангел. Весь день я гладил ее волосы, обнимал и плакал с ее мертвым телом на руках. У нее не хватало одной руки и одной ноги. Должно быть, она пыталась вернуться на стеллажи. На запястье у нее был привязан костяной нож. (Конечно - сколько вообще существует конструктивных решений, чтобы избежать времени в этом месте?) Я использовал его, чтобы разрезать мой балахон на полосы и привязать ее к себе. Я примотал ее оставшуюся ногу к своей, а затем привязал ее туловище к своей талии. Я надеялся, что это не даст нам разлучиться в тот час перед рассветом, когда сознание покидает нас. Я даже, кажется, молился.
Утром мы проснулись одновременно. Она уставилась на меня лишь на секунду, прежде чем обнять меня и крепко прижаться. Я обнял ее и заплакал вместе с ней. Она отстранилась и посмотрела на меня.
- Ты настоящий? - спросила она с изумлением.
Я не мог ответить. Я просто плакал и прижимал ее крепче. Она ответила тем же.
Она попыталась снова.
- Я уже сдалась.
Я только кивнул. Затем выдавил из себя слабое "я тоже". Не нужно было объяснять, что мы имели в виду.
Ее звали Ванд. Все остальное не имело значения. Мы не обменивались историями. Мы просто цеплялись друг за друга так, как могут понять только проклятые, одинокие и потерянные. Мы очень тщательно спланировали, как попасть на стеллажи. Мы не хотели потерять друг друга, поэтому падали несколько дней, разрабатывая план, как остаться вместе. Мы обнаружили, что, держась за руки, словно два краба, сцепившиеся в схватке, мы можем начать вращаться. Толкая и притягивая, мы могли создать вращение, подобно семени клена. Увеличивая темп вращения, как когда раскачиваешься на детских качелях, работая ногами, мы разгонялись все быстрее и быстрее.
У нее было много проблем с попаданием на стеллажи во время свободного падения - ей не хватало массы, чтобы достаточно сильно удариться о край и зацепиться конечностью за перила. Ей удавалось лишь дважды даже приблизиться к тому, чтобы погасить падение, и в последний раз она была убита, когда я нашел ее, на 783-й попытке. Я вспомнил о Рейчел. Сколько раз пыталась она?
План заключался в том, чтобы раскрутиться достаточно быстро, чтобы, когда я отпущу ее, она получила достаточный горизонтальный импульс, чтобы перелететь через перила и влететь на стеллажи до того, как разобьется. Если у нее не получится, я поймаю ее, мы свяжемся и попробуем снова на следующий день. Когда она наконец добьется успеха, я попытаюсь врезаться как можно быстрее и взбежать вверх, чтобы встретить ее.
- Мне может потребоваться год, чтобы подняться к тебе, - сказал я.
- Я буду ждать сто лет, если понадобится, - сказала она, озорно улыбнувшись, и крепко поцеловала меня в губы.
Мы занимались любовью дважды, прежде чем сделать попытку. Мы оба падали так часто и так долго, что стали словно воздушными существами, и это казалось таким же естественным, как в постели. Целый день я видел, каким должен быть рай.