Уже в Ареале — столице королевства Крок мы услышали, что в халифате Эрат вспыхнула гражданская война, и Баблер, потягивая сидр, уважительно говорил:

— Голова у тебя, конечно, варит, друг мой. Мне бы такого советника в те времена… — Баблер осёкся, а я усмехнулся и спросил понимающе:

— Когда из тебя статую делали?

Друг мой глянул остро, залпом осушил кружку и буркнул:

— Много ты понимаешь!

— Да уж понимаю, — назавтра мы собирались выезжать к Рексу, а сегодняшний вечер решили посвятить отдыху. И Баблер в кои веки не по бабам пошёл, а решил просто посидеть и выпить. Я оказался не против, и мы допивали уже четвёртый или пятый кувшин сидра.

— Те времена, и та статуя, — Баблер замолчал на мгновение, и заговорил яростно: — Просто похожа на меня, понимаешь?

— Конечно, — кивнул я, — Там статуя царя Омилитикоса. А ты Баблер. Так ведь?

Баблер глянул на меня изумлённо, и даже не пытался скрыть своё изумление. Проговорил медленно, будто трезвея:

— А откуда ты знаешь?

— Да слухи всякие, легенды, — максимально небрежно отмахнулся я.

— И что слухи эти рассказывают? — мой друг впился в меня глазами, а я поднял взгляд, будто вспоминая, хотя историю эту запомнил сразу и навсегда:

— Ну, говорят, было королевство там, где сейчас халифаты. И жили там гордые, независимые люди. Настолько, что короля выбирали сами. И всегда выбирали самого достойного. Вот и выбрали Омилитикоса, героя, который спас их королевство от нашествия злобных огров…

— Орков, — поправил меня Баблер, но потом, спохватившись, захлопнул рот и больше ни слова не проронил.

— Или орков, какая теперь разница? — кивнул я, делая глоток, — Но факт в том, что народ, который спас этот Омилитикос, предал его. И царя подло убили прямо во дворце. Ну и боги, по легенде, не простили предательства. И народ этот сгинул в песках. А дух убитого царя теперь заперт в статуе и оплакивает свой народ, который так и не сумел спасти.

— Какая-то чересчур мрачная легенда, — могильным голосом сказал Баблер, и не было в нём теперь его привычной весёлости.

— Ну, какая есть, — я налил и Баблеру сидра, — Впрочем, есть ещё одна легенда.

— Да? — мрачно сказал Баблер, — Интересно…

Впрочем, сказал он это таким тоном, будто исключал, что это действительно может быть интересно. Но я, ничуть не смущённый, продолжил:

— Говорят, что не народ предал царя, а он, наоборот, предал свой народ. И когда королевство нуждалось в защите, предпочёл любовь продажной девки. И в наказание за это боги уничтожили королевство, а душа царя Омилитикоса бродит теперь вокруг статуи, и нет ей покоя.

Баблер скривился так, будто перец горчицей заел, и спросил:

— А порадужнее у тебя легенд нету? Что они у тебя все мрачные?

— Да я их выдумываю, что ли? — рассердился уже я, — Что слышал, то и передаю.

Но Баблер меня уже не слушал. Пил прямо из кувшина и говорил, будто себе самому:

— Ты смотри, даже имя сохранилось, — посмотрел будто сквозь меня, хотя обращался явно ко мне, и заговорил медленно, всё так же мрачно: — Но лучше бы уже не царя помнили, а королевство. Перифанос его звали. Небольшое королевство по сравнению с нынешними, но такое, что заставило уважать себя всех окружающих. Перифанцы умели и в конном строю драться, и в пешем. И равных им на много сотен лиг не было. И в работе первыми были.

Я молчал, боясь нарушить настрой Баблера, понимал, что сейчас, наконец, откроется мне часть его прошлого. А Линг говорил всё тише:

— И царя они выбирали сами. На агоре. Это вроде собрания. И выбрали действительно Омилитикоса. Ему тогда едва двадцать лет минуло. И если бы он знал, что значит быть царём — сразу бы отказался. Да молод был, глуп. Согласился, потому как грезилось ему, что уж он то сумеет народ свой к ещё большему процветанию привести…

Баблер замолчал ненадолго и позвал трактирного слугу. Посмотрел на него и проговорил грозно:

— Самое крепкое что у вас есть?

— Бренди, ваше сиятельство, — ответил слуга.

— Тащи! — кивнул Баблер и вновь повернулся ко мне. И молчал, пока слуга не принёс запотевшую бутыль из тёмного стекла и не поставил перед нами. Баблер налил себе, мне, тут же выпил и продолжил:

— В общем, Омилитикос очень устал быть царём. Но должность эта — посмертная. Сенаторов переизбирают. Даже верховного жреца. А вот царь — один раз и на всю жизнь.

— Бедняга, — сокрушённо сказал я, — Нет бы рудокопом или землепашцем! А то ить, как поиздевались — царём выбрали!

— Да ты знаешь, что такое постоянная ответственность? — сорвался Линг, — Даже жену надо брать такую, чтобы королевство не подвести. А не ту, которую пожелаешь…

Я молчал. Лишь потягивал бренди и смотрел на Баблера. И он заговорил вдруг быстро, горячо:

— И вот представь, что царь хочет жениться на полюбившейся ему, а сенат запрещает! И выходит, что царь бесправней смерда последнего! Тот может на ком хочешь жениться, а царь…

Баблер налил себе ещё бренди, выпил, не закусывая и вновь уставился куда-то сквозь меня, будто прошлое рассматривал:

— А когда царь сказал сенату, что всё равно жениться на той, которую любит… Её убили.

Глухой голос Баблера срывался на какие-то безумно низкие обертона. Он бешено глянул на меня и спросил:

— Что ты бы сделал, Ино? В этой ситуации?

— Не знаю, — честно ответил я, — Но оказаться в такой ситуации не хотел бы.

— А царь Омилитикос оказался, — улыбка исказила, обезобразила лицо Баблера, и он закончил угрюмо: — Царь вырезал весь сенат, а на выходе его зарубили собственные гвардейцы…

Я потрясённо молчал, ибо история поведанная Баблером… Да даже самые смелые легенды об этом не говорили. Я, по примеру друга, налил в стакан бренди и залпом выпил его. Линг посмотрел на меня криво, и проскрипел:

— Правильно, не чокаясь!

Я пытался осмыслить услышанное, и будто наяву увидел, как выходит Баблер из здания сената, весь забрызганный кровью сановников. И как поднимает на копья его своя же собственная гвардия. И спросил глухо, максимально бесстрастно, стараясь задушить в себе жалость:

— Как её звали?

— Апала, — угрюмо сказал Баблер, и тоже влил в себя бренди.

Больше в этот вечер мы ни о чём с ним не говорили…