Тамара Леонидовна прослушала файл в наушниках.
Один раз.
Потом открыла его свойства на компьютере.
— Пересылали кому-нибудь?
— Только вам.
— Исходное сообщение сохранили?
— Да.
— Номер тот же?
— Нет. Каждый раз новый.
— Запись могла быть смонтирована.
— Голос Романа.
— Я слышу.
— И Павла.
— Похоже.
— Этого хватит?
Она сняла наушники.
— Для чего?
— Чтобы суд понял, что он делает.
— Без подтверждения подлинности и источника противная сторона назовёт файл подделкой.
Я уже ожидала этот ответ, но всё равно стиснула зубы.
— Можно провести экспертизу.
— Можно. Но сначала нужно получить оригинал, а не файл, пересланный через мессенджер.
— Значит, снова ничего?
— Не ничего. Запись подтверждает направление, в котором следует искать.
— Какое направление?
— Утечка внутри его окружения.
Я села напротив.
— Валерия?
— Она уже передала карту памяти. Но стала бы присылать запись анонимно?
— Возможно, боится.
— Тогда зачем передавала файлы лично?
— Не знаю.
— Кто ещё имеет доступ к разговорам Романа с Павлом?
— Секретарь. Водитель. Охрана.
— Кирилл?
— Начальник безопасности?
— Да.
— Он сам следил за вами. Зачем выдавать заказчика?
— Деньги. Месть. Страх.
Тамара Леонидовна сделала копию файла на защищённый носитель.
— Мы должны найти отправителя.
— Как?
— Не отвечайте на номер. Когда придёт следующее сообщение, сразу сообщите мне. И полиции.
— Они не нашли даже человека в доме напротив.
— Это не значит, что перестанем фиксировать.
Я устало закрыла лицо руками.
— Иногда мне кажется, что вся наша защита — это папки.
— Папки переживают человеческую память.
— Пока он действует.
— Он действует быстро, потому что привык решать до того, как другая сторона успеет понять правила. Мы лишаем его этого преимущества.
— Пока он снимает моих детей.
— Мы подадим ходатайство об ограничении способов сбора информации и приобщим сообщения к материалам проверки.
— Суд запретит ему следить?
— Если докажем, что следит он.
— И снова это «если».
Тамара Леонидовна посмотрела на меня.
— Вы хотите, чтобы я сказала: завтра всё закончится?
— Да.
— Не закончится.
Честность ударила, но одновременно вернула опору.
— Тогда скажите, что делать сегодня.
— Сегодня вы поедете на психологическое обследование с детьми. Будете спокойны. Не подсказывайте ответы. Не обсуждайте отца по дороге. После встречи вернётесь домой и продолжите работать.
— Как будто ничего не происходит?
— Нет. Как человек, который не отдаёт противнику всю свою жизнь.
Психолога звали Анна Сергеевна.
Ей было около сорока. Мягкий голос, тёмные волосы, собранные в пучок, кабинет с игрушками и двумя креслами, стоявшими не друг напротив друга, а под углом.
Сначала она разговаривала со мной.
— Дети знают о причине расставания?
— Нет.
— Они знают о новой партнёрше отца?
— Да. Он познакомил их почти сразу.
— Как вы к этому относитесь?
Я вспомнила совет не превращать разговор в жалобу.
— Мне кажется, переход был слишком быстрым. Но я стараюсь не передавать детям собственные чувства.
— Получается?
— Не всегда.
Она кивнула.
— Хороший ответ.
— Почему?
— Потому что родители, уверенные, что никогда не передают детям тревогу, обычно просто не замечают этого.
Анна Сергеевна записала что-то.
— Близнецы боятся отца?
— Они его любят. Но после ссоры в доме Миша сказал, что папа был страшным. Потом нарисовал забор между нашими домами.
— Вы говорили детям, что отец может их забрать?
— Я старалась не говорить. Но он сам обсуждает, где им лучше жить.
— Откуда знаете?
— Они рассказали. Он снимал их ответы.
— Видеозапись видели?
— Нет.
— Значит, это слова детей.
Я почувствовала раздражение.
— Они не придумали.
— Я не утверждаю, что придумали. Просто разделяю факты и пересказ.
Она говорила почти как Тамара Леонидовна.
В мире, где Роман превращал всё в версию, мне всё чаще приходилось учиться различать то, что я знаю, и то, что чувствую.
— Новый мужчина в вашей жизни есть? — спросила психолог.
— Да.
Слово прозвучало непривычно.
До этого я говорила: «начинаются отношения», «знакомый», «внук хозяйки».
Теперь сказала прямо.
Есть.
— Дети знают?
— Они знакомы с ним. Но не как с моим партнёром.
— Он оставался ночью?
— Один раз после конфликта. Спал на кухне.
— Отец детей возражает?
— Он следит за нами и присылает фотографии.
Анна Сергеевна подняла глаза.
— Есть подтверждение, что это отец?
— Прямого пока нет.
— Тогда сформулируем иначе: вы получаете анонимные сообщения, которые связываете с ним.
Мне стало трудно.
Каждая осторожная формулировка будто отнимала у меня часть правды.
— Да.
— Вы боитесь Романа?
Я хотела ответить «нет».
Сказать, что не дам ему такого удовлетворения даже мысленно.
Но перед глазами возникло окно напротив.
— Да.
— Он применял физическое насилие?
— Ко мне — нет.
— Угрожал убийством или причинением вреда?
— Не прямо.
— Что именно пугает?
Я задумалась.
— То, что он не признаёт моего права выйти из его решений. Он ушёл к другой женщине, но считает, что по-прежнему может определять, где я живу, с кем встречаюсь, сколько работаю и сколько времени провожу с детьми.
— А если вы не подчиняетесь?
— Он создаёт последствия.
— Какие?
Я перечислила квартиру, клинику Инги, опеку, слежку.
Анна Сергеевна слушала без комментариев.
— Иногда мне кажется, — сказала я, — что он строит вокруг меня реальность, в которой любое сопротивление подтверждает, что я нестабильна.
— А вы считаете себя нестабильной?
— Я уставшая. Злая. Испуганная. Иногда кричу в машине. Иногда не могу уснуть. Но я работаю, забочусь о детях и каждый день встаю с постели.
— Тогда почему спрашиваете?
— Потому что он слишком уверенно говорит обратное.
Она отложила ручку.
— Уверенность другого человека не является доказательством вашей неправоты.
Фраза была простой.
Но я почувствовала, как внутри что-то ослабло.
— Сейчас я поговорю с детьми отдельно, — сказала Анна Сергеевна. — Вы подождёте в коридоре.
— Вместе или по одному?
— Сначала вместе. Потом по отдельности.
— Что вы будете спрашивать?
— О доме, родителях, страхах, желаниях. Не о том, кого они выбирают.
— Роман спрашивал.
— Я не Роман.
Дети вошли в кабинет.
Соня сразу выбрала кукольный дом. Миша сел возле коробки с машинками.
Дверь закрылась.
Я осталась в коридоре.
Роман появился через десять минут.
Без адвоката.
Он сел через два стула от меня.
— Ты специально выбрала своего специалиста?
— Психолога назначили по согласованию представителей.
— Кравцова предложила кандидатуру.
— Твой адвокат согласился.
— Потому что ты отвергла троих.
— Один работал с твоей компанией. Вторая была знакома с твоей матерью. Третий проводил корпоративные тренинги у тебя в офисе.
— У успешных людей много связей.
— Особенно удобных.
Роман посмотрел на закрытую дверь.
— Как они?
— Спроси у них после обследования.
— Я спрашиваю у тебя.
— Нормально.
— Миша всё ещё просыпается?
Я повернула голову.
— Откуда знаешь?
— Он сказал.
— Когда вы разговаривали?
— Вчера.
— Ты звонил на планшет?
— Да.
Я не знала, что Роман установил на детский планшет приложение для звонков.
— Почему не через меня?
— Потому что ты контролируешь каждый разговор.
— Я должна знать, кто общается с пятилетними детьми через интернет.
— Я их отец.
— Это не отменяет правил безопасности.
— Для меня ты тоже правило придумаешь?
— Уже придумала. Не обсуждать со своими детьми суд и мою личную жизнь.
Роман повернулся ко мне всем корпусом.
— Лавров остался ночью?
— Не твоё дело.
— Дети были дома.
— Он спал на кухне после того, как они испугались тебя.
— Ты используешь их страх, чтобы ввести другого мужчину в семью.
— Не перекладывай на него последствия собственного поведения.
— Ты знаешь, что он был за рулём?
— Знаю.
На лице Романа мелькнуло разочарование.
Он ожидал, что информация разрушит нас.
— И тебя это не пугает?
— Нет.
— Он убил жену и ребёнка.
— Несчастный случай не убийство.
— Говоришь его словами?
— Говорю словами следствия.
— Ты всегда выбирала сломанных.
Я посмотрела на него.
— Что?
— Сначала меня. Теперь его.
— Ты не считал себя сломанным.
— Ты считала.
Воспоминание пришло неожиданно.
Наша первая совместная поездка. Роман у окна гостиничного номера. Я спросила, почему он никогда не говорит об отце. Он ответил, что отец ушёл, когда ему было девять.
Я тогда обняла его.
Подумала, что его холод — не жестокость, а броня.
Что под ней живёт мальчик, которого не выбрали.
— Я думала, что любовь делает людей мягче, — сказала я.
— А сделала?
— Меня — да.
— Слишком.
— Тебя — нет.
Он наклонился ближе.
— Ты думаешь, я ничего не чувствовал, увидев тебя с ним?
— Ты не имеешь права.
— Чувства не спрашивают права.
— У тебя Валерия.
— Это другое.
Я рассмеялась.
— Конечно.
— Лера не мать моих детей.
— Поэтому ты имеешь право ей изменять?
— Я ей не изменяю.
— Пока.
Роман сжал челюсть.
— Ты специально провоцируешь.
— Нет. Просто больше не берегу твоё представление о себе.
Он посмотрел на мою руку.
На пальце всё ещё оставалась светлая полоска от обручального кольца, хотя я сняла его больше месяца назад.
— Ты могла бы всё остановить, — сказал он.
— Каким образом?
— Вернуться домой.
Я не сразу поняла.
— Куда?
— В дом.
— К тебе и Валерии?
— Лера может уйти.
В коридоре стало тихо, хотя где-то далеко звонил телефон и хлопали двери.
— Ты сделал ей предложение.
— Я могу отменить свадьбу.
— Зачем?
— Ради детей.
— Не прикрывайся ими.
— Ради нас.
Я смотрела на него и не узнавала собственное дыхание.
Месяцы назад часть меня мечтала услышать эти слова.
Хотела, чтобы он понял.
Пожалел.
Вернулся.
Теперь они вызывали не надежду.
Отвращение.
— Ты любишь её? — спросила я.
— Это неважно.
— Для неё важно.
— Мы говорим о нашей семье.
— Ты разрушил её.
— Можно построить заново.
— На костях Валерии?
— Она знала, во что входит.
— А я?
Роман отвёл взгляд.
— Я совершил ошибку.
— Восемь месяцев?
— Я запутался.
— Ты ушёл не потому, что запутался. Ты ушёл, потому что был уверен, что сможешь сохранить всё: новую женщину, детей, деньги и власть надо мной.
— Я хочу исправить.
— Нет. Ты хочешь вернуть предмет на прежнее место.
Он резко повернулся.
— Ты не предмет.
— Тогда почему следишь?
— Я защищаю детей.
— От моего поцелуя?
Его лицо потемнело.
Я поняла, что попала в точку.
— Ты не имеешь права приводить мужчин в их дом.
— Это мой дом.
— Он оплачивается моими деньгами.
— Нет.
— Алименты.
— Я плачу аренду из доходов.
— Которые появились благодаря моим связям.
— Клиентку мне дала женщина, которую ты попытался выгнать из здания.
Он замолчал.
Я продолжила:
— Всё, что не подчиняется тебе, ты пытаешься объявить своим. Мою работу. Квартиру. Детей. Даже моё тело.
Роман посмотрел мне в глаза.
— Твоё тело помнит меня.
Слова ударили.
Не потому, что были правдой.
Потому что он знал, где ещё жила память.
Я встала.
— Не разговаривай со мной так.
Он тоже поднялся.
— Почему? Боишься, что Лавров не смог заставить тебя забыть?
Я ударила его.
Ладонь обожгло.
Звук получился громким.
Дверь кабинета психолога открылась.
На пороге стояла Анна Сергеевна.
За ней — Соня.
Дочь смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
Мир остановился.
Я опустила руку.
Роман медленно повернул лицо.
На его щеке проступил красный след.
Он не сказал ни слова.
Не нужно было.
Я сама сделала то, чего он добивался.
Сорвалась.
Перед психологом.
Перед ребёнком.
— Мама… — прошептала Соня.
Я шагнула к ней.
Она отступила.
И спряталась за Анну Сергеевну.
В этот момент Роман победил.
Не в суде.
Не документами.
В глазах моей дочери.
Анна Сергеевна отвела детей в другую комнату.
Нас с Романом рассадили по разным кабинетам.
Я сидела, прижимая ладонь ко лбу.
Тамара Леонидовна приехала через двадцать минут.
Закрыла дверь и посмотрела на меня.
— Что произошло?
Я рассказала.
Без оправданий.
Без пропусков.
Когда закончила, она спросила:
— Он касался вас?
— Нет.
— Угрожал?
— Нет.
— Вы ударили первой?
— Да.
Она села напротив.
— Почему?
— Он говорил о моём теле.
— Этого недостаточно.
— Я знаю.
— Ребёнок видел?
— Да.
— Плохо.
— Я знаю.
— Полицию вызвали?
— Нет.
— Роман написал заявление?
— Пока нет.
Я закрыла глаза.
— Он специально.
— Разумеется.
— Вы знали, что он предложит вернуться?
— Нет.
— Он сказал, что бросит Валерию.
Тамара Леонидовна не удивилась.
— А вы?
— Отказалась.
— Хорошо.
— Что хорошего? Через минуту я его ударила.
— Хорошо, что отказались до удара. Иначе он мог бы представить произошедшее как вспышку ревности.
Я посмотрела на неё.
— Вы даже это умеете раскладывать по полкам?
— Именно за это вы мне платите.
— Что теперь?
— Извинитесь перед ребёнком. Не перед ним.
— Перед психологом?
— За нарушение границ кабинета. Объясните, что не оправдываете себя.
— Экспертиза будет против меня?
— Она отразит эпизод.
— Дети могут остаться с ним?
— Один удар взрослому человеку не делает вас опасной матерью. Но в сочетании с его историей об эмоциональной нестабильности станет аргументом.
Я прижала пальцы к вискам.
— Он сказал, что я сорвусь.
— И вы помогли подтвердить.
— Я знаю.
— Тогда перестаньте повторять и запомните чувство, которое было за секунду до удара.
— Зачем?
— Чтобы в следующий раз узнать его раньше.
— Он найдёт другие слова.
— Пусть. Ваша задача не заставить его быть порядочным. Ваша задача — перестать отдавать ему управление своим телом.
Слова напомнили «Моё тело помнит меня».
Я выпрямилась.
— Он не управляет мной.
— Сегодня управлял.
Это было жестоко.
И правда.
Через полчаса Анна Сергеевна пригласила меня.
Соня сидела на ковре и расчёсывала кукле волосы.
Миша строил гараж.
Я опустилась рядом.
— Соня.
Она не посмотрела.
— Я испугала тебя.
Дочь кивнула.
— Прости.
— Ты ударила папу.
— Да.
— Потому что он плохой?
— Нет. Потому что я разозлилась и сделала то, чего делать нельзя.
— Он тебя обидел?
— Словами. Но это не значит, что можно бить.
Соня наконец посмотрела на меня.
— Он тоже тебя бил?
— Нет.
— А дядю Артёма?
— Папа толкнул его.
— Значит, папе можно?
— Нет. Никому нельзя.
— Тогда почему вы делаете?
Вопрос был детским и абсолютно точным.
— Потому что взрослые тоже ошибаются.
— А потом их сажают в угол?
Я едва не улыбнулась.
— Иногда они просят прощения и учатся больше так не делать.
— Попроси у папы.
Внутри всё сопротивлялось.
Но речь была не о Романе.
О ней.
— Хорошо.
Роман ждал в коридоре.
Павел уже приехал.
Я подошла.
— Я не имела права тебя ударить. Прости.
Он смотрел на меня слишком спокойно.
— Я принимаю извинения.
В голосе не было ни злости, ни торжества.
Только удовлетворение человека, получившего нужный документ, даже если он существовал лишь в памяти свидетелей.
— Это не меняет ничего из того, что ты сказал.
— Конечно.
— И я не вернусь.
На мгновение его лицо стало настоящим.
Жёстким.
Почти пустым.
— Посмотрим, — сказал он.
Я ушла к детям.
Уже в машине телефон завибрировал.
Неизвестный номер.
На этот раз пришло видео.
Камера стояла в кабинете психолога или в коридоре рядом.
На экране Роман наклонялся ко мне.
Звука не было.
Потом я вставала и ударяла его.
Видео обрывалось сразу после пощёчины.
Под ним была подпись:
«Теперь он получил, что хотел. Не давайте ему следующего».
Это был не Роман.
Человек, присылавший сообщения, предупреждал меня.
Он наблюдал за нами.
Но играл против него.
Оставался один вопрос.
Почему?