Ирина, конечно, пыталась заполнить мою пустоту.

После Юлиного ухода она вела себя почти образцово. Тихая. Поникшая. Красивая, как всегда, но уже без этой своей холодной царственности. Волосы собраны в низкий пучок, лицо бледное, глаза чуть припухшие — то ли плакала, то ли делала вид, что плакала. Подошла ко мне вечером в гостиной, когда я сидел с ноутбуком, который не видел уже минут двадцать, потому что просто смотрел в одну точку. На стену. На камин. На свечи, которые наставила Юля в первый день и которые я так и не убрал.

— Вань, — сказала она тихо.

Я поднял голову. Она стояла в мягком светлом свитере, без яркой помады, с собранными волосами. Почти домашняя. Почти настоящая. Почти та, кого я ждал пятнадцать лет.

— Что?

Она села рядом, не слишком близко. Как будто боялась, что я дёрнусь. Или что я отодвинусь.

— Я не хотела, чтобы так получилось.

Я промолчал. Не потому, что не знал, что сказать. Наоборот, слишком хорошо знал. Слишком много чувствовал. И всё это комкалось в горле, не находя выхода.

Она опустила глаза. Провела пальцем по краю дивана.

— Мне самой неприятно. Честно. Я ведь видела, что она тебе нравится… — тут Ирина запнулась и быстро поправилась: — Ну, в смысле как человек. Как помощница. Я же не слепая.

Я усмехнулся. Криво. Горько.

— И?

— И я всё равно не хотела такого скандала. Но я тебя предупреждала насчёт неё.

Вот тут я посмотрел на неё внимательнее. В её глазах мелькнуло что-то — торжество? Удовлетворение? Я не успел поймать.

— Насчёт чего именно?

— Что она непростая. — Ирина пожала плечами. — Слишком быстро влезла в дом. В тебя. В этот твой… уклад.

"В тебя" — эти слова я услышал очень отчётливо. Они повисли в воздухе, как запах гари после пожара.

— Ты сейчас о чём вообще? — спросил я.

Она вздохнула. Долго. Тяжело.

— Я сейчас о том, что мне неприятно быть правой, Вань. Правда. Я не радуюсь.

Но радость всё-таки где-то была. Не в словах — между ними. Я это чувствовал. В том, как она сидела чуть прямее, чем обычно. В том, как дышала глубже, свободнее. В том, как смотрела на меня с каким-то новым, хозяйским спокойствием.

И вот это раздражало.

Потому что я страдал. Реально. Как идиот. А Ирина пыталась объяснить мне, что так и надо. Что я всё сделал правильно. Что Юля — плохая. Что она предупреждала. Что у неё, Ирины, чутьё на таких.

Я кивал. Иногда отвечал. Потому что да — я обещал Ире помочь. Сам сказал. Сам пригласил в гости, сам привёз в дом. Сам дал понять, что не брошу. И теперь не мог просто встать и сказать: «Извини, я передумал, потому что люблю другую».

Так нормальные мужики не делают.

Хотя, может, именно так и надо было, потому что через несколько дней разговоры стали страннее.

Мы сидели на кухне. Я пил кофе, Ира ковыряла ложкой йогурт, который не ела. Просто водила ложкой по кругу, создавая белые разводы.

— Вань, — сказала она вдруг. — А ты никогда не думал продать завод?

Я даже не сразу понял вопрос. Он прозвучал так буднично, так обыденно, будто она спросила, не хочу ли я пойти прогуляться.

— Что?

— Ну… продать. — Она подняла на меня глаза. В них был интерес. Настоящий, деловой. — Ты же сам говорил, что устаёшь. Что всё на тебе. Может, тебе стоит уже подумать о другом ритме жизни?

— С чего ты вообще это спросила?

— Просто. — Она улыбнулась. — Я же вижу, как ты живёшь. Ты весь в работе. В бумагах. В людях. В проблемах. А если бы продал — мог бы уехать. В Москву. Или куда-нибудь в тепло, где пальмы, море, солнышко. Начать жизнь по-другому.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри начинает подниматься что-то тяжёлое и неприятное. Оно поднималось из живота к груди, сжимало рёбра, мешало дышать.

— Я ничего продавать не собирался.

Она помолчала. Её пальцы замерли на ложке.

— Я не настаиваю.

— Хорошо, потому что настаивать тут бесполезно.

Сказал жёстко, и она сразу это уловила.

— Прости. Я просто подумала… мало ли.

Мало ли.

Я откинулся на спинку стула и впервые за всё это время ощутил не просто усталость рядом с ней, а раздражение. Настоящее, глухое, мужское раздражение, когда хочется встать и уйти. Потому что крыша над головой, которую я ей дал — это хорошо. Деньги на жизнь — тоже можно понять. Помощь — ладно.

Но, блять, завод? Это уже не про поддержку. Это про другое. Это про то, что она смотрит на мою жизнь и видит не меня, а актив. Не мужчину, а кошелёк. И при этом думает, что может распоряжаться моей жизнью и кошельком.