Когда я возвращаюсь наверх, я нахожу в подставке для ножей на кухне хорошие кухонные ножницы для разделки мяса. Я почти не пользовалась ими, поэтому они хорошие и острые.

Они подойдут идеально.

Я иду обратно в сторону подвала. Я оставила свет включённым внизу, но из — за драгоценного вина Джереми всё равно не так легко видно. Я сжимаю ножницы в правой руке за лезвие, как нас учили держать их в школе, спускаясь по крутой лестнице.

Когда я добираюсь до подножия ступеней, Вероника лежит там же, где я её оставила, на полу. Но теперь её глаза слегка приоткрыты. Она выглядит немного ошеломлённой, но когда она замечает меня, её глаза широко раскрываются. Она внезапно кажется очень настороженной.

Первое, что она делает, — издаёт приглушённый звук. Затем другой, громче.

Она пытается закричать.

— Привет, Вероника, — говорю я.

Ей удаётся перекатиться на бок, хотя ей не удаётся сесть. Жаль, что я не закрепила её лучше. На самом деле, мне следовало привязать её к стулу. Но в подвале нет стула. Я могла бы принести один сюда, но я не уверена, что у меня хватит сил поднять её на него. Я бы точно повредила спину. Я делаю всё, что могу, учитывая, что это очень далеко от того, чего я ожидала от этого дня.

Но ничего страшного. Она никуда не денется со связанными скотчем запястьями и лодыжками. И Джереми находится на безопасном расстоянии, в другом штате.

— Извини, что я так с тобой поступаю. — Я задумчиво тру подбородок. — Вообще — то, мне не очень жаль.

Осознание безнадёжности её ситуации, кажется, доходит до неё, и страх наполняет её глаза. Она борется с путами, но бесполезно. Она не может освободиться.

— Держу пари, — говорю я, — что ты хотела бы иметь что — то подобное.

А затем я переворачиваю ножницы так, чтобы ручка была в ладони, а лезвие торчало наружу. Её лицо становится мертвенно — бледным при виде лезвия, и теперь она начинает бороться и кричать, хотя это ничуть не помогает.

После всего, что она сделала со мной, я не буду лгать и говорить, что не чувствую своеобразного удовольствия, наблюдая за её ужасом. Это даже лучше, чем когда я звонила ей с того одноразового телефона и шипела угрозы в ухо. Я решила, что раз уж я не спала ни одной нормальной ночи с тех пор, как Джереми ушёл от меня, так почему она должна спать?

Когда я притащила её сюда, у меня была идея о каком — то соглашении между нами. Но теперь, когда она здесь, я не хочу договариваться с ней. Я не хочу предлагать ей деньги. Я просто хочу, чтобы она заплатила за то, что сделала.

— Я хочу, чтобы ты поняла, что ты сделала со мной. — Я не свожу с неё глаз, следя за выражением её лица в поисках признаков раскаяния. — Для тебя это было просто способом заработать, но для меня это моя жизнь! Моя семья!

Её глаза наполняются слезами. Мне почти хочется сорвать ленту с её губ, чтобы услышать, как она умоляет о прощении. Но я также боюсь, что она может укусить меня, если я подойду слишком близко.

— Ты забрала у меня всё, — продолжаю я, отчаянно желая, чтобы она поняла. — Ты украла всю мою жизнь, и тебе даже всё равно. — Я замолкаю, крепче сжимая ножницы. — Что ж, я заставлю тебя заботиться об этом.

Я делаю шаг ближе к ней, а она извивается, пытаясь отползти назад. У неё что — то получается, но недостаточно. Она не может уйти от меня, когда её лодыжки связаны. Когда я оказываюсь в футе от неё, я приседаю рядом. Она выглядит абсолютно испуганной.

Знаешь, что раздражает? Даже когда она выглядит так, будто сейчас упадёт в обморок от страха, она невероятно красива. Я надеялась, что, возможно, когда я приближусь к ней, её поры покажутся огромными, или проявится какой — то другой недостаток. Но единственный изъян — это запёкшаяся кровь на затылке, куда я ударила её камнем Тедди.

Это просто так несправедливо. Она ведь не заслужила свою красоту каким — то образом.

Кажется справедливым, что мне разрешено уравнять счёт.

— Знаешь, — говорю я ей, — единственная причина, по которой Джереми любит тебя, — это твоя внешность. Если бы ты не была такой красивой, он никогда бы так не поступил со мной.

Она издаёт очередной приглушённый крик, пытаясь ускользнуть от меня.

Я перебираю прядь её длинных чёрных волос. Они такие же мягкие и шёлковистые, как выглядят. Как ей удаётся сделать их такими мягкими? Я не знаю, стоит ли мне продолжать с ножницами или спросить у неё советы по уходу за волосами. Но я уверена, что они не подойдут для меня. Я уверена, что у неё просто превосходные волосяные фолликулы.

Жизнь просто несправедлива. Вот почему иногда нужно уравнивать счёт.

Я обматываю прядь волос вокруг пальцев и натягиваю её, пока она снова не кричит. Я беру ножницы и отрезаю её в миллиметре от черепа. Теперь она плачет, рыдая большими влажными слезами, стекающими по её фарфоровым щекам. Но я даже не останавливаюсь — я хватаю вторую прядь и тоже отрезаю её.

Вероника начинает сильно биться на полу, что затрудняет стрижку. Я обматываю другую прядь вокруг пальцев, и она дёргает головой так сильно, что пряди перекрывают кровообращение в моих кончиках пальцев. Она действительно думает, что это остановит меня? В отчаянии я приближаю свои губы к её уху и говорю:

— Не двигайся, иначе лезвие войдёт в твою кожу.

Вероника продолжает плакать и дрожать, но она подчиняется и остаётся неподвижной, пока я продолжаю уродовать её волосы. Это не занимает много времени; я определённо выбираю содержание, а не стиль. Мне удаётся несколько раз порезать её ножницами, отчего она кричит ещё громче. Но это нормально, потому что здесь внизу её никто не слышит.

И вот я закончила. Великолепные волосы Вероники, которые она, вероятно, отращивала годами, лежат аккуратной стопкой на полу подвала. Без волос Вероника немного похожа на остриженную овцу. Её кожа головы очень бледная.

Я делаю шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой. Вероника уже не так ослепительно прекрасна, теперь, когда большая часть её волос исчезла, а то, что осталось, торчит неровными пучками по всей её голове. И, конечно, вдобавок ко всему, она всё ещё рыдает, а её лицо стало красным и пятнистым.

Но самое худшее?

Она всё ещё очень красива!

Джереми не посмотрит на неё и не решит, что больше не хочет её. Особенно если он пишет ей, что любит её. Очевидно, что нужно что — то посерьезнее, чем плохая стрижка, чтобы изменить это. Что — то более существенное.

Мне нужно подумать.

— Я вернусь, — обещаю я ей. — Даже не думай пытаться сбежать. Ты об этом пожалеешь.

Я оставляю Веронику в подвале, кричащую и рыдающую, извивающуюся в куче собственных волос, пока она пытается освободиться от пут, несмотря на моё предупреждение. Всё в порядке — она не выберется. Когда я поднимаюсь наверх, я бросаю ножницы на журнальный столик, и в этот момент её телефон жужжит с очередным текстовым сообщением. Если это ещё одно любовное послание от Джереми, клянусь, я закричу.

Но когда я беру телефон, сообщение не от Джереми. Оно от кого — то по имени Лола.

Ну и что ты собираешься с этим делать?

Делать с чем? Я пролистываю назад, чтобы прочитать остальную часть её разговора с Лолой, и хотя похоже, что она удаляла большую часть их сообщений, последние несколько всё ещё видны:

Я сделала тест.

Ну? Что он показал?

Он положительный.

Тошнотворное чувство заполняет мою желудок. Я думала, что есть способ отвадить Веронику от моей семьи, но эта фантазия вылетела в окно. Вероника не уйдёт от Джереми. Теперь уже нет.

Вероника беременна.