Анджела

Я голая.

В последние несколько дней, с желанием Бернса проводить как можно больше времени внутри меня и моей готовностью позволять ему... я не видела причин одеваться. Когда я не хотела отвлекать его своей киской или грудью, я натягивала его футболку ПДС — ну, мою футболку ПДС теперь — и натягивала её, зная, что это лишь вопрос времени, когда я снова сорву её.

Бернс любит играть с моей грудью во время секса, но это ничто по сравнению с его мужской гордостью, когда он видит зажившую татуировку с его именем и номером значка на моей груди.

Но хотя я сейчас полностью обнажена, я никогда не чувствовала себя более уязвимой, чем когда вхожу в спальню и вижу Бернса, роющегося в моём дневнике.

Моём дневнике.

Это терапевт, к которому я ходила после нападения, посоветовал мне прорабатывать эмоции через ведение дневника. Записывая свои чувства, я могла бы обрести покой. Случилось обратное. Вещи, которые я записывала... тайные мысли, в которых я признавалась, потому что никто не должен был их знать... я поняла, насколько я сломана.

Насколько сломанной я, кажется, всегда была.

И Бернс знает.

Я протягиваю руку. Я могу остановить это. Я могу притвориться, что этого не происходит. Если бы я только могла выхватить эту книгу из его рук...

— Отдай мне.

— Анджела...

— Отдай мне!

— Ангел, малышка... давай поговорим об этом.

— Ты сказал, что не читал его! Ты солгал мне!

Взгляд, который он на меня бросает, я знаю, что он скажет, даже прежде чем он скажет.

— Я никогда не говорил, что не читал. Но если ты хочешь поговорить о том, кто кому лгал всё это время... — Бернс стучит костяшками по обложке моего дневника. — У меня есть несколько отрывков на заметку.

— Бернс, не надо...

— Я говорил тебе с самого начала, ангел. Иногда нужно быть готовой к разочарованиям. И прежде чем ты спросишь, это не наказание. Это не награда. Это о том, чтобы быть честными. — Его взгляд встречается с моим. В любое другое время, когда я была голой рядом с ним, он не скрывал, как сильно он меня разглядывает. Сейчас? Он смотрит прямо мне в глаза.

Я бы предпочла, чтобы он разговаривал с моей грудью.

Я сглатываю.

— Что, если я попрошу?

Его губы изгибаются.

— Тебе бы только понравилось.

О Боже. Он сделал это. Он действительно прочитал его. Он не блефует.

И ублюдок не лгал. Я вижу загнутые страницы, как будто он возвращался к ним снова и снова.

Прочистив горло, он начинает читать один из них вслух.

— «Я дала офицеру Бернсу маргаритку сегодня. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто... я хотела, чтобы он заметил меня». — Взглянув от страницы, его выражение смягчается. — О, ангел. Поверь мне, я уже заметил... но в ту секунду, когда ты дала мне маргаритку, ты решила свою судьбу. Я знал, что ты создана для меня.

Вот почему я сделала это. Почему я намеренно искала его и протянула ему цветок. Я никогда не думала, что ему будет не всё равно — и, да, я ошиблась в этом, но всё это время, когда он был просто офицером Бернсом, я умирала от желания, чтобы он заметил меня.

Он был таким сильным. Таким добрым. Чёртовски красивым. Ничего общего с полицейскими в Фэрвью, которые высмеивали меня. Которые заставляли меня чувствовать себя ничтожеством. Его улыбка могла осветить весь мой день, и я начала верить, что такой хороший полицейский, как офицер Бернс, помог бы мне, когда никто другой бы не помог.

Разве это не извращённо? Полицейские подвели меня, а я возложила все свои надежды... всю свою привязанность... на патрульного, который проходил мимо магазина, где я работала.

Поэтому я дала ему маргаритку, и я улыбнулась в ответ, а затем он спас меня от Брика...

Ах, Брик. Мне сейчас почти жаль его. Я искренне верила, что Бернс — хороший парень. Вплоть до того момента, как он арестовал меня, у меня была фантазия о том, какой он. Я дала Брику пятьдесят баксов, чтобы он притворился, что грабит меня, когда я знала, что Бернс на ночном патруле. Всё, чего я хотела, чтобы хороший полицейский спас меня, увидел меня.

А затем Бернс убил его, потому что Брик наставил на меня нож, который я дала ему, чтобы он использовал.

Упс.

Может быть, ему не стоило случайно порезать меня им, а?

С другой стороны, по крайней мере, я никогда не упоминала эту часть в своём дневнике. Я писала о том, как я была счастлива доказать, что Бернс — герой. Как он сделал то, что, как я думала, он сделает, погнавшись за Бриком и схватив его за нападение.

Конечно, Брик понятия не имел, что это был мой план. Глупый парень просто видел долларовые знаки, а не последствия. Хотя и я тоже не видела.

Но только потому, что я не записала это, не значит, что в дневнике нет сотен других тайных признаний, которые я никогда не хотела, чтобы Бернс читал.

Как это, например...

— «Иногда я думаю о том, чтобы поставить на себе тайную метку. Что-то вроде пламени... что-то, что показывает, как сильно я хочу, чтобы он был моим, без того, чтобы кто-то другой знал. Татуировку только для нас».

Он снова поднимает взгляд.

— Ты подала мне идею. Я всегда был довольно искусен с тату-пистолетом, и я сделал себе маргаритку в знак того, чего ты хотела. Затем, когда я забрал тебя домой, я поставил на тебе своё имя. Знаешь почему?

Я даже не могу говорить. Ошеломлённая и в ужасе от того, что он, кажется, нисколько не смущён тем, что читает, я качаю головой.

— Потому что я хочу, чтобы весь грёбаный мир знал, что ты моя. Я поставлю пламя, если хочешь, но Бернс... это будет и твоё имя, ангел. Можешь привыкать.

Анджела Бернс.

Анджела Бернс...

Он снова читает дневник.

— «Я хочу, чтобы кто-то защитил меня... показал мне, что я имею значение...» Это я. Это всегда буду я. — Он перелистывает вперёд на несколько страниц. — «Я просто хочу, чтобы этот ублюдок сдох. После того, что он сделал со мной... как он использовал меня... я бы убила его, если бы могла». Я дал тебе шанс. Но, позволь мне сказать тебе, если бы ты когда-нибудь использовала его имя вместо того, чтобы называть его «ублюдком», он был бы мёртв в первый же раз, когда мне пришлось читать о том, как он причинил тебе боль.

Верно. В каждой записи в дневнике, где я писала о Картере, я называла его «ублюдком», потому что, ну, он им и был. И я хотела, чтобы он был мёртв. Боже, как я хотела, чтобы я могла сделать это сама.

Но когда я промахнулась, Бернс сделал это за меня.

Мой рот открывается. Единственное, что я могу сказать:

— Прекрати.

Он смотрит поверх дневника.

— Ты действительно хочешь, чтобы я остановился? Может быть, мы могли бы поговорить о том, как ты фантазировала о том, как я вытаскиваю пистолет и заставляю тебя встать на колени. Это здесь. Также идея о том, что я сгибаю тебя на публике. Мне нравится этот.

Дождь был приятным дополнением. Как и ловушка, которая заставила меня думать, что я близка к побегу, даже когда я отчаянно хотела остаться.

— Да. Остановись. Пожалуйста.

На этот раз он захлопывает дневник.

— Если ты этого хочешь.

Это не всё, чего я хочу — и, чёрт возьми, он знает это.

Я дрожу. Когда Бернс делает шаг ко мне, я поднимаю руку. Он сразу замирает.

— Сколько?

— Сколько чего?

Я сглатываю.

— Сколько из этого... из нас... было по-настоящему?

Он сразу понимает, что я имею в виду.

— Каждая, блядь, секунда.

Я бы хотела, чтобы я могла в это поверить.

Когда я отворачиваюсь от него, даже моя рука не может удержать его на другой стороне комнаты. Бросаясь ко мне, он берёт меня за руки.

— Посмотри на меня, Анджела.

Я не могу. Я не уверена, что увижу, если посмотрю.

Отвращение? Омерзение? Или, что хуже, эта дразнящая улыбка, которая говорит, что все дураки, попавшие под обаяние Бернса?

Кто он? Мужчина, которого я воображала, мужчина, с которым я провела недели, или кто-то совсем другой?

— Посмотри на меня!

Отчаяние наполняет его голос. По этой причине я решаюсь взглянуть на него.

Облегчение наполняет его взгляд, когда он требует:

— Как я нашел твой дневник?

Я не знаю. Я пожимаю плечами.

— Ответь мне. — Когда я снова отворачиваюсь, он сжимает мои плечи, заставляя смотреть на него. — Если бы я не был уже в твоей комнате, как бы я его нашёл? Если бы я уже не был одержим, не пробирался по пожарной лестнице, чтобы смотреть, как ты спишь, желая, чтобы ты не была слишком хорошей... слишком большим ангелом для такого мужчины, как я... зачем бы я это делал?

— Я не знаю.

— Я сделал это ради тебя. Я дал тебе то, чего ты хотела, потому что я люблю тебя, и если это тот мужчина, которого ты хочешь своим, я буду им. Я буду тем, кем, блядь, ты захочешь, потому что ты никуда не уйдёшь. Я тоже. Мы — это всё. Ты понимаешь?

— Я хочу...

— Это всегда было только о том, чего ты хотела. Поверь мне. — Он прижимает меня к себе, положив подбородок на мою макушку. — Смотри, мы оба сломлены. Я родился таким. Тебя сделали такой. Но в этом красота нас, ангел. Что бы ни случилось, мы можем сделать друг друга целыми. Вечность строилась на меньшем, а у нас есть наша взаимная одержимость и жажда справедливости, чтобы держать нас вместе.

— И кровь, — шепчу я.

— Иногда это одно и то же.

Он не ошибается.

— Я хочу понять, Бернс... Я правда хочу. Ты говоришь мне, что сделал это? Взял меня в плен, напугал меня... заставил меня поверить, что в любой момент ты можешь стать одержимым кем-то другим... ты сделал это всё ради меня?

— Любовь может угаснуть. Я люблю тебя отчаянно, но иногда этого недостаточно. Но одержимость? Ты единственное, о чём я думаю. Я закрываю глаза — я вижу твоё лицо. Я облизываю губы — я чувствую твой вкус. Если бы я думал, что ты позволишь, я бы, блядь, приковал тебя к себе, чтобы у меня никогда не было момента, когда я не чувствовал бы тебя.

Он звучит так жестоко честно, так мучительно уязвимо, что моя единственная реакция — вырваться из его хватки.

Бернс издаёт болезненный звук.

— Ты не была готова к правде. Блядь. Я снова это сделал. Я зашёл слишком далеко...

— Нет.

— Не бойся меня, — умоляет он. — Только не ты, ангел. Никогда ты.

Как я могу?

Может быть, я его ангел, но он мой дьявол.

Он мой.

И теперь, когда мне не нужно скрывать, кто я, пришло время доказать это.

В этот момент наши роли меняются. Роли, которые мы играли... мы поменялись ими. Бернс умоляет?

Я беру контроль.

— Разденься.