БЕСЦЕННЫЙ ПОДАРОК
Несмотря на яркий июньский день и стремление всего живого к солнцу, плотные шторы в кабинете главного идеолога страны были задернуты почти наглухо. Михаил Андреевич Суслов, «серый кардинал» Кремля, сидел в одиночестве за монументальным дубовым столом. На нем был видавший виды, старомодный серый костюм, застегнутый на все пуговицы. В комнате пахло лавандой и старой бумагой.
Перед ним лежал жалкий листок, убористо исписанный нервным, прыгающим почерком. Второй человек в стране брезгливо поморщился: он презирал предателей и не выносил долгих излияний. Дипломат, на которого Суслов делал ставку в своих внешнеполитических играх, оказался гнилым яблоком. А ведь укрепление партийной дисциплины за рубежом, особенно в капстранах, — это приоритетная задача его ведомства. И вот итог: Юрий Антонович Ледников — шпион. Так же, как и его супруга.
«Неужели я разучился разбираться в людях? Чем им там намазано, на этом чертовом Западе, что даже самые стойкие дают трещину? Как такое могло произойти?» — эти вопросы мучили его с самого начала отвратительной истории. «И он смеет просить меня о снисхождении⁈ Может, ему еще орден дать? — не унимался внутренний голос. — И эта его комсомолка… А оказывается, пробу негде ставить! Лицемерка! Какой провал… Ведь все вокруг знают, что Ледников — мой ставленник. Разговоры пойдут. Брожение… начнется».
Суслов медленно, кончиком сухого указательного пальца, поправил роговые очки. В очередной раз он перечитывал строки, которые Ледников умудрился передать лично ему из Лефортова.
«Уважаемый Михаил Андреевич! Ни в коей мере не снимаю с себя вины, обстоятельства вышли из-под контроля. Но хочу, чтобы Вы знали: я всегда был и остаюсь преданным солдатом партии, призванным охранять идеалы марксизма-ленинизма. Моя вина заключается лишь в том, что я никогда не шел на идеологический компромисс ради сиюминутной выгоды. Наше посольство в Бонне гниет с головы. Посол Истомин и его верный подпевала Басов ведут собственную игру с немцами, пренебрегая установленными в советских дипмиссиях нормами и правилами… Идеологическая работа заброшена, партийные собрания превратились в фарс. Я собирал эти факты для ЦК, но враги опередили меня, обвинив в предательстве… Прошу Вас только об одном: помогите разобраться…»
Суслов с отвращением отодвинул письмо. Его бледное, аскетичное лицо не выражало ни единой эмоции. Спасать Ледникова? Глупость. Человек, допустивший подобное, — будь он трижды предан идее, — больше не существовал для партии. Шпион должен сидеть. Или лежать в безымянной могиле.
Но само письмо… Это был бесценный подарок. Посольство в Бонне давно раздражало Михаила Андреевича. У него порой складывалось впечатление, что партия потеряла над этой чертовой дипмиссией всю свою власть, а Министерство иностранных дел во главе с Громыко заигралось в «разрядку» международной напряженности.
Да и сам Леонид Ильич неровно дышал к Бонну: обожал канцлера Вилли Брандта, а подписание Московского договора и последующих документов рассматривал как свою личную заслугу. «Это куда же мы катимся, если Генеральный секретарь лично принимает в подарок немецкие автомобили?» — искренне возмутился Суслов. Сам он не позволял себе не только подобных вольностей, но и всю командировочную валюту до копейки сдавал в кассу, возвращаясь из зарубежных поездок.
Из-за этой разрядки дипломаты в ФРГ совсем потеряли советский облик: стали похожи на капиталистов, дурманились тлетворным воздухом Запада и заражались его бациллами. «Ишь ты, газ им наш подавай!»
Суслов нажал кнопку селектора. Референт появился в кабинете мгновенно.
— Вот что, Петр Петрович, пригласи ко мне Капитонова, — приказал он ровным голосом. — И вызови Орлова.
Михаил Андреевич высоко ценил подходы Ивана Васильевича Капитонова. В январе семьдесят третьего, во время беспорядков в Грозном, он доказал свою эффективность. Тогда ингуши вышли на площадь с политическими требованиями — вернуть Пригородный район, который после депортации сорок четвертого года отошел Северо-Осетинской АССР. При восстановлении Чечено-Ингушетии в пятьдесят седьмом этот вопрос так и остался нерешенным. И хотя демонстранты всячески подчеркивали лояльность советской власти, держали портреты Ленина и Брежнева и транспоранты с лозунгами о дружбе народов, взорвать Кавказ партия не позволила. Зачинщиков выявили и строго наказали.
Через семь минут массивная дубовая дверь кабинета всесильного Суслова медленно распахнулась. На пороге показался Иван Васильевич, за ним следовал строгий и неприступный руководитель Административных органов ЦК Сергей Николаевич Орлов — человек, которого опасались даже генералы. Именно он курировал армию и госбезопасность по линии партийного аппарата.
— Присаживайтесь, товарищи, — Суслов жестом указал на неудобные стулья. — С делом Ледниковых знакомы?
Михаил Андреевич не стал дожидаться ответа. Он снова взял письмо из Лефортова и монотонным, лишенным красок голосом зачитал выдержки. В его устах каждое написанное Ледниковым слово приобретало дополнительный вес и усиленное звучание.
— Вот она, ваша дипломатическая элита, — Суслов взял точилку и стал очинять карандаш, цепким и пристальным взглядом следя за товарищами по партии. — Пока Громыко наводит мосты с капиталистами, а Леонид Ильич подписывает договоры, партийцы среднего звена разлагаются на глазах.
Орлов прочистил горло:
— Михаил Андреевич, к нам и раньше поступали сигналы о сложной оперативной обстановке в Бонне. Но МИД всегда блокировал наши попытки глубже проверить аппарат. Андрей Андреевич Громыко лично заявлял, что излишнее давление на дипломатов может негативно повлиять на процесс ратификации договоров в Бундестаге.
— Громыко думает о большой политике, а мы должны думать о чистоте рядов, — заметил Суслов. Он аккуратно положил точилку на место, свернул лист бумаги, на который падала деревянная стружка, и выбросил комок в корзину для канцелярского мусора. — Разрядка не означает, что мы должны капитулировать перед буржуазной моралью. Если упустим Бонн, завтра вся наша внешняя политика станет питательным раствором для перерождения партии. Посольство в ФРГ — ключевой узел. И этот узел завязался не в ту сторону. Там нужен наш, партийный глаз.
Капитонов подался вперед:
— Предлагаете отозвать посла?
— Нет, — Суслов едва заметно качнул головой. — Снимать посла сейчас — значит устроить международный скандал и настроить против себя Леонида Ильича. Мы поступим тоньше. Партия имеет право проверить работу своей первичной организации? Имеет. Мы отправим в Бонн специальную партийную комиссию ЦК КПСС. Официальная цель — проверка идеологической работы, уровня марксистско-ленинской подготовки сотрудников и хода кампании по достойной встрече годовщины Октября.
Орлов усмехнулся — едва приметно, одними только уголками губ:
— А неофициальная?
— А неофициальная — вывернуть это паучье гнездо наизнанку! — Суслов впервые за встречу жестко припечатал ладонь к столу. — Проверить каждого. От посла до шофера. Всю финансовую документацию. Все личные дела. Все отчеты. Выявить каждого, у кого закружилась голова от джинсов и магнитофонов. И жен проверить! Подготовить базу для коренной чистки дипломатического аппарата за рубежом. Мы заменим их проверенными кадрами из областных комитетов. Хватит с нас этой рафинированной «золотой молодежи» в дипломатических сюртуках.
— Кто возглавит комиссию? — спросил Капитонов, уже прикидывая в уме списки верных людей.
— Иван Васильевич, подберите соответствующего человека. Жесткого. А вы, Сергей Николаевич, усильте группу своими специалистами.
— А как же Громыко? — спросил Капитонов. — Он ведь не любит, когда разгуливают по его епархии без позволения.
— МИД не пикнет. После того, что произошло с Ледниковыми! — Суслов холодно усмехнулся. — Громыко я поставлю перед фактом на Политбюро в четверг. Преподнесу это как заботу о безопасности посольства после предательства Ледникова.
— А сам Ледников? — тихо спросил Орлов. — Я так понимаю, он рассчитывает на снисхождение…
— Ледников выполнил свой последний долг перед партией — сигнализировал о проблеме. А дальше — как суд решит. Никаких поблажек. Шпион есть шпион.
Суслов встал, давая понять, что разговор окончен.
— Сроки, Михаил Андреевич? — уточнил Капитонов, поднимаясь из-за стола.
— Немедленно, — махнул рукой Суслов. — Сколько вам понадобится времени на создание комиссии и оформление документов? Инструктаж за вами, товарищ Орлов. Посольство в Бонне должно стать образцовым советским органом, а не филиалом буржуазного супермаркета. Идите, товарищи. Работайте.
Когда дверь за посетителями закрылась, Михаил Андреевич подошел к окну. Он осторожно раздвинул плотную ткань, словно боялся, что яркий солнечный свет может растопить его решимость. За стеклом шумел июнь — теплый, радостный, внушающий надежду на лучшее. «Лучшее — враг хорошего. Как бы погоня за будущим не разрушила все, что удалось создать такой неимоверной ценой», — подумал главный идеолог страны и одним движением задернул шторы.
В камере было душно и сыро. Юрий Антонович Ледников неподвижно сидел на железных нарах, обхватив голову руками. Элегантный немецкий костюм давно превратился в обычную арестантскую робу, а некогда белоснежная рубашка пропахла потом и страхом. Каждую минуту он прислушивался к шагам в коридоре. Он ждал и надеялся. Он верил, что на Старой площади его записку прочли, что Михаил Андреевич не оставит верного сына партии. Это же совершенно очевидно: он не предатель, его просто подставили ренегаты, испугавшиеся разоблачения!
В минуты, когда удавалось отвлечься от навязчивой идеи о спасении и чудесном появлении Суслова, Ледников уговаривал себя поспать. Но организм не воспринимал никаких аргументов и никаких доводов здравого смысла. Сна не было с того самого момента, как его запихнули в этот жуткий, вонючий склеп. Юрий Антонович потерял счет часам и дням недели. Время слилось в гигантский вязкий клубок, сотканный из отчаяния, надежд и запоздалых сожалений, а зацепиться сознанием удавалось лишь за короткие промежутки между приступами паники.
«Как же так? — думал Ледников, и губы его непроизвольно шевелились, беззвучно артикулируя слова. — Я ведь хотел как лучше. Я спасал партию. Спасал страну от этой ползучей, сладкой гнили, которую они называют „разрядкой“!»
Он вспомнил Бонн — маленький, чистенький, буржуазный до тошноты городок на Рейне. Когда его назначили в это посольство, он воспринял это как боевой пост. Федеративная Республика была передовой мирового идеологического фронта. Но вместо окопов он обнаружил там санаторий для партийных отщепенцев. Да ладно, черт бы с ними… Вся эта возня вокруг новой восточной политики, Ледников был уверен на все сто, не доведет до добра. Ситуация напоминала старый анекдот: «Тетенька, дай водички напиться, а то так кушать хочется, что аж переночевать негде!»
Благодаря дипломатической службе Юрий Антонович объехал полмира: бывал в Штатах, Лондоне, Северной Европе. Как человек неглупый и наблюдательный, он видел, что люди там живут иначе — не тратят время на очереди за самым необходимым, ездят на собственных автомобилях и держатся увереннее. Но Ледников не сомневался: этот комфорт происходит от сытого неведения, от непонимания сути мировых процессов и общей идеологической пустоголовости.
Он почему-то вспомнил, как на одном из приемов жена второго секретаря, перебрав рейнского вина, громко восхищалась немецкими стиральными порошками, заявляя, что «в Москве такого не будет и через сто лет». И все смеялись! Это было не просто нарушением дисциплины — это было перерождением. Изоляция, в которой СССР жил десятилетиями, железный занавес, считавшийся единственной надежной броней против западной заразы, трещал по швам. И трещал он не от ударов извне, а оттого, что сами советские люди рвались наружу, ослепленные блеском чужого благополучия.
«Как так получилось, что мы открыли шлюзы? — терзал себя Юрий Антонович. — Ленька захотел войти в историю миротворцем! Разрядка! Новая восточная политика! Московский договор! „Газ в обмен на трубы“! Душу мы им свою отдаем, а не газ… Партия превращается в торговый дом!»
Ледников верил, что спасение — в возврате к жесткому, стерильному курсу. Никаких компромиссов с капитализмом и никаких заигрываний. Полная автаркия, суровая дисциплина, чистка рядов. Он видел себя хирургом, обязанным отсечь пораженную гангреной дипломатическую конечность, чтобы спасти весь организм.
«Не лгу ли я самому себе? — этот вопрос все тревожнее и тревожнее пульсировал в его голове. — А может быть, я просто боюсь, что простой советский человек не выдержит сравнения двух систем и, подобно жене того недалекого посольского секретаря, кинется туда, где сытнее? Господи, о чем я только думаю⁈» Юрий Антонович даже перекрестился. «Где сытнее?..» Но червь сомнения, судя по всему, давно грыз дипломата. «А вдруг все дело не в идеологии, а в неэффективном управлении?» — пришла в голову крамольная мысль.
Спину ломило от холода. Ботинки, из которых вытянули шнурки, выглядели жалко — будто лишились основной своей функции.
«Как там Марфа?» — внезапно подумал Ледников.
Чтобы бороться с идеологическим врагом, требовались ресурсы. И вот тут Ледников совершил свою главную, роковую ошибку: поторопился и сел не в те санки — спасибо Марфе Григорьевне. «Вот же чертова баба! Все ей было мало! — разозлился Юрий Антонович. — Как ей удалось убедить меня, что парни из Штази помогут вычистить наше посольство от отступников⁈» «Да она поманила тебя перспективой, должностью посла, а ты и повелся, дурачок», — внутренний голос не сдавался и не позволял перевести все стрелки на жену.
В полумраке мерзкой и сырой камеры Ледникову казалось, что над ним смеются даже стены. Его, старого аппаратного волка, переиграли как мальчишку. Товарищи из ГДР и не собирались выстилать ему путь к вожделенной должности — они использовали его втемную. А когда запахло жареным, сдали Кузнецову со всеми потрохами. И теперь он в кутузке, а они снова на коне. После такого скандала партия устроит в Бонне показательную чистку, и кто займет место Истомина — уже не его забота. До Ледникова наконец начал доходить весь трагизм и ирония ситуации.
«Они не понимают, — Юрий Антонович зажмурился, пытаясь вспомнить лицо следователя. — Они не видят, что через пятнадцать-двадцать лет от нашей идеологии останется один пшик!» Теперь он мог надеяться только на Суслова. Он непременно поймет. Непременно разберется в случившемся.
Михаил Андреевич оставался последним хранителем культа. Он не брал взяток, не носил импортных вещей, жил в скромности и требовал того же от других. Ледников был уверен: когда Суслов прочитает его письмо, переданное через надежного человека из Лефортово, он отреагирует. Он увидит за сухими строчками дела о шпионаже крик души преданного коммуниста. Он убедится, что контакт со Штази был жестом отчаяния, попыткой хоть как-то пробить мидовскую стену, когда законные методы исчерпали себя.
Но время шло. Сквозь щели в забранном металлом окне — он забыл в который уже раз — начинало сереть небо. Оптимизм, согревавший Ледникова первые дни, испарялся, оставляя лишь липкий, первобытный страх и ощущение полнейшей обреченности. К Юрию Антоновичу постепенно приходило осознание того, что Михаил Андреевич поступил с ним точно так же, как и Маркус Вольф.
Советская дипмиссия в Бонне не спала. Дипломаты готовились к приезду партийной комиссии, прекрасно понимая: это не привычная плановая проверка, участников которой можно покружить по окрестностям, провести по магазинам и выставкам. Арест Ледникова грозил обернуться серьезными переменами не только внутри вверенного послу Истомину заграничного учреждения, но и в отношении партии ко всей политике разрядки.
Алексей Федорович Истомин, как любой нормальный человек, конечно, опасался за свою собственную судьбу и карьеру, но больше всего его заботило будущее начатых перемен. Дипломат знал, каких невероятных усилий стоило Генсеку и его сторонникам в ЦК добиться одобрения Политбюро и начать демонтаж железного занавеса. Ему было очевидно: альтернативы этому курсу нет. В противном случае столкновение двух мировых систем неизбежно приведет к ядерной войне со всеми вытекающими последствиями.
Своей задачей он видел прежде всего создание инструментов для мирного сосуществования и взаимного обмена. Но теперь этим планам возникла прямая угроза. В кабинете было сизо от сигаретного дыма, пепельниц не хватало. Верная Серафима Павловна только и успевала приносить кофейники и менять чашки.
— Ну что, товарищи? — голос Истомина прозвучал устало. — Доигрались в большую политику? Ледникову даже из Лефортово удалось выйти на Суслова с обличением всех нас и нашей работы! И в вашей конторе, Игорь Прокопьевич, оказывается, подтекает…
— Что могу сказать, товарищ Истомин, — ответил резидент. — Судя по всему, наши общие ряды не так монолитны, как показывают по телевизору.
— Суслов отправляет к нам чистильщиков, — Истомин нервно затушил сигарету. — Как бы ни звучали официальные предлоги, их задача — похоронить все, что сделано за последние годы. Ледников — лишь повод. По большому счету нас едут умножать на ноль. И ладно бы только наши карьеры. Хоронить будут все: проект «газ-трубы», Московский договор, ратификацию соглашений в Бундестаге, «Программу мира» в конце концов. Если Суслов докажет, что Бонн — рассадник предательства и шпионажа, Леонид Ильич сдаст назад. Он ранимый в подобных вопросах, вы же знаете.
— Михаил Андреевич не дурак, — негромко произнес Кузнецов. — Он нашел идеальный рычаг. Ледников — дипломат старой школы, — который якобы «пытался вскрыть нарыв», но пал жертвой коварных мидовцев и Штази. Согласно моим источникам в Москве, комиссию возглавит Шмаков. Вы знаете, кто такой Шмаков? Человек-топор. Из тех, кто считает: если советский человек купил бутылку «Кока-колы», то он уже продал Родину.
— Ну а что думает наш политический советник? — Истомин обернулся к Стрельцу. — Какие есть идеи?
— Идеи есть, Алексей Федорович, — спокойно ответил советник. Он поднялся, подошел к окну и распахнул его. — Если позволите, дышать совершенно нечем. Так вот, чтобы выйти с честью из сложившейся ситуации, нам придется сыграть в их игру, на их поле. И сыграть безжалостно.
— Уточните, Константин Иванович, — потребовал посол.
— Главная ошибка, которую мы можем сейчас совершить, — это занять оборонительную позицию, — четко артикулируя каждое слово, продолжил Стрелец. — Если мы начнем оправдываться и доказывать, что мы святее папы римского, то проиграем. Шмаков увидит наш страх. Он приехал за кровью и без нее не уедет. Наша задача — не защищаться. Наша задача — возглавить процесс чистки.
— Поясните, — Истомин приподнял бровь.
— Мы должны перехватить инициативу у Суслова еще до того, как Шмаков выйдет из самолета в аэропорту Кельн/Бонн, — Стрелец оперся руками о стол, наклонившись к послу. — Алексей Федорович, завтра утром вы созываете экстренное, закрытое заседание парткома посольства. Тема — «О серьезных упущениях в кадровой работе и фактах потери бдительности в свете разоблачения изменника Ледникова». Что-то такое. Мы не ждем, пока нас обвинят. Мы сами обвиняем. Составим грамотный протокол, отметим, что парторганизация неоднократно фиксировала странности в поведении Ледникова — его замкнутость, высокомерие, стремление противопоставить себя коллективу, нездоровый интерес к несанкционированным контактам. Укажем и на его доклады на Старую площадь, лично товарищу Суслову, через голову посла.
— Но так ведь мы его окончательно утопим! — заметила Серафима Павловна.
— Серафима Павловна, — Стрелец пристально посмотрел на Цареву. — Сейчас речь идет не о персоналиях, тем более, что факт его инициативного выхода на иностранную разведку не подлежит сомнению. На карту поставлено будущее — «Программа мира», утвержденная съездом КПСС. В резолютивной части отметим: благодаря бдительности руководства посольства, партийного комитета и тесному сотрудничеству с резидентурой был своевременно разоблачен опасный агент, стремившийся повлиять на итоги советско-германского саммита в пользу иностранной разведки. Благодарности надо раздать! Шмакову придется не расследовать посольский провал, а проверять, как мы устраняем последствия. Чувствуете разницу?
Кузнецов одобрительно усмехнулся.
— Красиво. Если МИД официально заявит, что посольство само вело Ледникова, у Суслова выбьют из рук тезис о «слепоте и перерождении дипломатического аппарата». Я организую поддержку по линии Комитета: дескать, боннская резидентура работала в тесном контакте с послом по выявлению и локализации предателя. Юрий Владимирович Андропов тоже не хочет усиления Суслова, поверьте мне.
— Да, товарищи, — продолжил Стрелец. — И еще кое-что нам придется сделать.
— Что именно? — Истомин посмотрел на подчиненного.
— Подключить прессу! — коварно усмехнулся Стрелец.
— Может, не стоит?
— Стоит, — ответил Стрелец. — Мы сами устроим аккуратную утечку, и местные газеты выйдут с материалами о том, как советское посольство в Бонне твердо стоит на страже мира, несмотря на провокации отдельных спецслужб. Если Суслов попытается устроить здесь погром, это будет выглядеть как подыгрывание правым силам, которые хотят сорвать Московский договор. Мы выставим его ультралевым догматиком, мешающим миру.
От автора: рекомендую
1985 год. В пионерлагере идет игра в «Зарницу». Это станет началом событий, повлиявших не только на судьбы ребят в лагере, но и на весь Советский Союз. https://author.today/reader/585006/5589806