Меня разбудил Булыч.

Стоял у кровати и тихо, с подвыванием ворчал в темноту. Я скосил глаз на часы. Половина третьего.

— Ну чего тебе неймётся? — пробормотал я.

Пёс дурит, решил я. Корги — порода деятельная, ему бы носиться да гонять; мало ли что приснилось. Я уже начал заворачиваться обратно в одеяло, когда сообразил: по ночам-то Булыч меня обычно не трогает. Дрыхнет в коридоре на коврике и в ус не дует. А тут стоит, косится то на меня, то на окно.

Я сел, прислушался.

Со стороны участка донёсся глухой короткий звук, будто уронили что-то тяжёлое. Потом ещё раз, осторожно, словно в четыре руки придерживали. Но всё равно вышло громко.

Сон слетел.

Я спустил ноги на пол, натянул штаны. В голове машинально промелькнуло воспоминание, как я вечером проверял заперта ли калитка. Конечно, она была заперта.

Булыч засеменил следом, всем видом показывая, что тоже идёт разбираться.

— Сидеть. Ты остаёшься.

Он обиженно плюхнулся на зад.

Брать его я не стал. Гавкнет не вовремя, и вся внезапность псу под хвост. Да и мало ли что там. Пёс мне дороже любого барахла в гараже.

Хотя насчёт «мало ли что», это я так, для солидности.

Булыч у меня корги. Забавный пирожок на коротких лапах с умильной мордахой. Я, правда, люблю повторять, что это не только ценный мех, но и двенадцать кило концентрированной ярости. Гроза дворов, зверь.

На деле вся его ярость уходит на почтальона да соседского кота. Так что пусть сидит дома, целее будет.

Я вышел на крыльцо. Ночь была тихая, прохладная, над головой звёзд полное небо. А из гаража пробивался свет. Щели в воротах светились жёлтым, кто-то там явно хозяйничает с фонарём.

Чем вооружиться? Топор в гараже, туда пока не сунешься. Зато рядом сарай.

Я заглянул внутрь, пошарил в темноте. Нащупал вилы, но оставил их на месте. Вилами и проткнуть недолго, а мне убивать никого не надо. То же самое с граблями.

Взял навозную лопату. Совковую, широкую, с длинным черенком, ей я по осени компост раскидываю.

Штыковую трогать не стал: у той кромка злая, замахнёшься сгоряча, и приехали, здравствуй, статья. А совковой можно только приложить. Плашмя, по спине.

В общем, вышел я на большое дело с навозной лопатой. Смешно. Зато по уму.

К гаражу подобрался по траве, чтобы гравий не хрустел. Створка приоткрыта, внутри возятся. И голоса.

Их было двое.

— … говорю тебе, в этом хламе хрен что найдёшь, — бубнил первый. — Тут до утра разгребать.

Хлам. Это он про моё хозяйство.

Я слегка обиделся.

Внутри гаража что-то загремело, покатилось. Потом глухой удар, и первый зашипел сквозь зубы.

— А-а, зараза! На ногу… Да что за гараж-то тут такой⁈ Какой дебил дома канализационные люки держит?

— Тихо ты, — шикнул второй. — Люк — это хорошо. Чугун. Тоже прихватим.

— Сам ты чугун. Люки давно не принимают, балда. Хочешь из-за тыщи рублей загреметь? Не за тем лезли.

Тут стоит пояснить.

Люки у меня и правда есть. Две штуки. Достались законно, безо всякого криминала. Для своего участка

Скажу только, что вор в створке ошибался: за такие дают побольше тыщи. Просто не там, где он думает, а при честной продаже.

— Ладно, не скули, — отдышался первый. — Мы за чем пришли? За машинкой. Вот её и ищи.

— За какой машинкой?

— За швейной, балда. «Зингер», старая которая. Внутри запчасти из осмия да палладия, все знают. Одна такая — десять штук баксов. А ты мне про люки.

Я стоял за воротами и слушал.

И чуть не хлопнул себя ладонью по лбу.

Двадцать первый век на дворе. Интернет в каждой захудалой деревне, без него уже и в сортир не сходишь. А всё равно находятся умники, которые верят в байку из девяностых, будто в старых «Зингерах» полно драгметалла.

Наслушаются на нарах и лезут по чужим гаражам за золотой жилой.

Дурак — это надолго.

Хотя насчёт машинки они, как ни странно, не соврали. «Зингер» у меня и вправду дорогой.

Только не из-за палладия, а потому что ей за сотню лет и сохранность музейная, ни одной ржавой точки, строчит как новенькая. Такую коллекционеры с руками оторвут.

Где я её раздобыл, это, пожалуй, оставлю при себе.

Итак, воров двое. Оба, судя по разговору, звёзд с неба не хватают: шумят, суетятся, плана никакого. Один теперь ещё и хромает на отбитую ногу.

И что мне с ними делать?

Первым в голову лезло простое. Дождаться, пока полезут наружу с добычей, встать сбоку у ворот… и лопатой! Одного плашмя, второй обернётся — и его тоже. Тёпленькими.

Красиво. Быстро. И глупо.

Потому что бить человека железкой по башке, это не кино. Не рассчитаешь, так и покалечить можно, а то и вовсе того. И тогда уже не оборона, а превышение, и объясняйся потом следователю, зачем ты гостей навозной лопатой уложил.

У нас ведь не Америка. На своём участке вора и пальцем тронуть боязно. Себе дороже. Закон у нас воришку жалеет нежнее, чем хозяина.

Так что лопату я опустил.

А выход был под носом. Простой, как три копейки.

Ворота открывались наружу, амбарный замок висел тут же, на пробое. Пока голубчики копались, я тихонько притворил одну створку, потом другую. Накинул петлю. Щёлкнул дужкой.

Всё. Приехали.

Внутри не сразу сообразили. Повозились, потом кто-то толкнул ворота. Раз, другой, сильнее.

— Э… заперто? Ты запирал?

— Я? Нет…

— А кто тогда⁈

— Хозяин, — отозвался я через ворота. — Доброй ночи, гости дорогие.

Стало тихо. Потом заматерились, забились в створки плечами. Без толку, ворота я варил сам, из доброго металла.

— Не рвитесь так, — посоветовал я. — И это… гараж, между прочим, застрахован. Так что за каждую вмятину теперь мне же и должны будете. Набегает прилично.

Достал телефон, набрал дежурного. Обрисовал: так и так, двое в гараже, заперты, приезжайте забирать. Продиктовал адрес.

Потом вынес из дома табурет, кружку с чаем, пачку галет. Устроился напротив ворот, на свежем воздухе. Красота.

Булыч выбрался следом и уселся рядом, важный, довольный, будто это он тут всех переловил. Впрочем, его важную роль в этом эпизоде отрицать глупо. Я отломил ему галету. Себе взял вторую.

— Ну что, сторож. Заслужил.

Он схрумкал угощение и покосился, нет ли добавки.

В гараже ещё поругались, потыркались и притихли. Видно, смирились.

Наряд подъехал минут через двадцать.

Двое молодых, позёвывают, ночь всё-таки. Я показал на ворота, отпер замок, отступил в сторонку. Лопату, впрочем, из рук не выпустил. Мало ли.

Голубчиков вывели по одному. Помятых, злых, с руками за спину. Один всё припадал на ногу.

Второй полицейский сунулся в гараж и замер на пороге.

— Это чего у вас тут?

— Хозяйство, — сказал я скромно.

А он повёл фонарём по стенам.

Стеллажи, полки, коробки, канистры, кабели, инструменты в три ряда. Всё согласно моей личной внутренней логике. Тот самый управляемый хаос, в котором понимающий человек видит систему, а сторонний наблюдатель только хаос и ничего, кроме хаоса.

Ну и да: особое место, практически главное блюдо в этом пиру безусловно нужных и полезных в хозяйстве вещей находилось в центре. Накрытый чехлом «Урал». Старый, но не бесполезный, разобранный и практически приведённый в порядок, который я уже четвёртый год планирую наконец-то снова поставить в строй.

Один из полицейских подсветил его фонариком, хмыкнул с многозначительным выражением.

— У вас тут прям музей. Кунсткамера.

— Кому музей, а кому склад. Это вы, молодые, привыкли к тому, что если долго вещь не использовать, то это хлам. Или, как вы выразились, экспонат музейный. А для меня это всё запас на разные случаи.

— Это какие такие случаи? — хмыкнул он.

— Разные, — многозначительно ответил я. — Случаи бывают разные.

Ответа не последовало, только скептическое пожимание плечами.

А затем напарник этого скептика буквально превратился в мальчишку. В самого настоящего восторженного мальчишку.

— А это у вас что? Каска, что ли? — Он подался вперёд и аж привстал на носки, разглядывая.

— Да, пожарная каска. Она, родная.

— Ух ты! Такая, прям с гребнем! Красота! Дореволюционная же?

— Ну да.

Я протянул руку, достал каску и подал ему.

— Вот, любуйтесь. Самая настоящая. Каска дореволюционных добровольных пожарных команд столицы нашей родины, Москвы.

— Ух ты, — повторил он, и взгляд у него стал такой, каким не всякий мужчина на свою даму сердца смотрит. — У нас сосед был пожарный. У него похожая была. Или не у него… Хотя нет, у него. Вроде как ещё от деда досталась. Как же мне хотелось эту касочку себе. Я даже думал её спионерить.

Полицейский стоял, замерев, как статуя.

Напарник, тот, который выражал скепсис в отношении моего музея, уже вовсю этих архаровцев в машину грузил. А этот прирос к полу и стоит, уходить не хочет.

Наконец, оторвался. Вздохнул, полез в планшет заполнять что там им положено: кто, когда, во сколько заметил. Остальное, сказал, на неделе, как подъедете в отдел. Я кивнул.

И укатили они в ночь вместе с моими незваными гостями.

Я запер калитку, вернулся к гаражу.

Включил свет, оглядел разгром. Полки перерыты, ящики выдвинуты, по полу рассыпаны болты. Ничего. Дело житейское, приберёмся.

Люк валялся поперёк прохода, там, где его выронил хромой. Чугунный, сорок кило с лишком. Вот племянник вечно бурчал, зачем тебе мол эти люки. Продай уже. А по итогу вон как вышло. Знатная ловушка на воришку получилась.

Но, в любом случае, ему тут не место, так что с него я уборку решил и начать.

Присел, ухватил за края, потянул вверх.

И свет погас.

Весь, разом. Будто кто рубильник рванул.

— Опять пробки, что ли — буркнул я в темноту.

Договорить не дали. Пол дёрнулся.

Сперва легонько, так иногда вздрагивает дом, когда за забором проползает гружёный самосвал. Показалось, решил я.

Но нет, не показалось. По второму разу затрясло всерьёз: полки заскрипели, железо на них запрыгало, канистра в дальнем углу покатилась и бухнулась о стену.

БАБАХ! Дверь гаража захлопнулась с таким шумом, что аж в ушах зазвенело.

Булыч вжался мне в ногу всей своей рыжей тушкой. Люк я кое-как умудрился сбросить на пол так, чтобы никого не покалечить.

Другой рукой вцепился в верстак, а верстак и сам ходил подо мной, словно мы не в гараже, а на море в шторм.

Сверху сорвался ящик с гвоздями, брызнул веером. Под подошвами захрустело.

Держись, думаю. Крышу бы только не сложило.

Тряхнуло так, что зубы клацнули. Ещё раз. И всё закончилось. Также резко, как и началось.

Стою. Обнимаю верстак. В ушах звенит. Булыч у ноги дрожит, но выть перестал, тянет носом воздух, будто вынюхивает что-то.

Землетрясение? У нас? Да отродясь тут такого…

Ругнуться хотел, и осёкся.

Из ворот, из щелей полил свет. И не электрический жёлтый, не фонарный, каким воры себе подсвечивали. А Дневной. Ровный такой, послеобеденный прям.

А ведь полтретьего ночи было. Пять минут назад.

Что за хрень тут происходит? Подошёл к воротам, отодвинул засов, толкнул створку.

И шагнул не на свой участок.

Гараж стоял на пригорке. Невысоком, голом, заросшем жёсткой травой мне по колено. Внизу, шагах в трёхстах, лежала деревня. Домов двадцать, каменных, под бурыми крышами. Даже отсюда видно, что брошенных.

А дома моего не было.

Ни дома, ни забора, ни навеса с машиной, ни колодца. Голый холм, чужая трава да мой гараж посреди всего этого добра.

Я обошёл его кругом.

Мой. Всё как есть: кладка, которую сам клал, ворота, которые сам варил, свежая вмятина на створке от воровского плеча. Только стоял он теперь неведомо где.

Булыч выбрался следом, потоптался на пороге, посмотрел на меня снизу вверх. Мол, хозяин, куда это нас?

— Знал бы я сам, — ответил ему.

Сон? Что-то уж слишком реалистично для сна. Даже запахи были. Пахло сухой травой, пылью, нагретым на солнце железом ворот. И трава кусала щиколотки честно, без дураков.

Головой тронулся? Так голова ясная, руки не пляшут. Да и не сходят с ума за пять секунд, обычно на это уходит всё-таки побольше времени.

Оставалось то, во что и верить-то стыдно. Про этакое мне племянник книжки таскал, про мужиков, которых из-под грузовика уносит в тридесятые царства, к драконам да принцессам. Интересные книжки, кстати. Я с удовольствием почитывал.

Ну вот. Дочитался, получается.

Достал телефон. Nokia, кнопочная, я её на рыбалку беру, чтоб под руку не трезвонила. Экран горит, время идёт: 02:54, тринадцатое октября.

Сети нет.

Не «сеть недоступна», не палочка на честном слове. Значка нет вовсе, словно в этом мире про вышки и слыхом не слыхивали. Пусто там, где ему положено быть.

Часы уверяли, что на дворе глухая ночь. Солнце над головой уверяло в обратном и висело уже за полдень, кренилось к закату.

По-нашему прикинуть, часа четыре до темноты осталось. По-здешнему судить я ещё не наловчился.

Так что в одном телефон не соврал: времени было в обрез.

Сидеть на холме и ждать, пока само рассосётся, — занятие для дураков. Внизу деревня. В деревне, глядишь, люди. Или хоть зацепка, куда меня занесло.

Только сперва вооружиться надо. А то мало ли какие тут люди.

Вернулся в гараж. Топор со стены взял и сунул за пояс. Прихватил фонарь побольше: день днём, а вдруг задержусь. В холщовую сумку кинул аптечку и моток верёвки. Нож и без того в кармане.

Сунул туда же початую пачку галет. Булычу на перекус.

Больше грузиться не стал. Весь гараж на горбу не утащишь, да и незачем.

Ворота запер на всякий случай. Если я никого не вижу, это ещё не значит, что никого тут нет. Хотя Булыч бы со мной не согласился. Он частенько считает, что если голову за занавеску сунул, то спрятался.

Тронулись.

Тропа сбегала с пригорка к деревне. Хоженая, натоптанная, а всё же неправильная. Я не сразу смекнул чем.

Потом дошло. Колеи. Две колеи от тележных колёс, узкие, глубокие, а между ними копыта. Лошадиные, поди. И ни единого следа шины. Ни тракторной, ни велосипедной, никакой.

Небо тоже было не наше. Голубое, да с прозеленью по краю, самую малость, но заметно и на северное сияние не похоже. Я на него поморгал. Небо не передумало.

Трава по обочинам росла вперемешку: тут вроде подорожник, а рядом кустится что-то незнакомое, с голубыми звёздочками цветов. Булыч сунулся понюхать, фыркнул и стал обходить стороной. Что пёс чует носом, того человеку и глазом не разглядеть.

Шёл и ловил себя на том, что считаю дома, прикидываю машинально, сколько тут прежде жило народу, куда всё делось и отчего запустело, и сам себя одёргиваю, потому что для меня это сейчас точно не главное.

Но привычка есть привычка: попал на новое место, сразу гляди, где вода, где стены потолще, откуда ждать беды. Армейское. Не вытравишь.

Деревня встретила молчанием.

Дома стояли с закрытыми ставнями, кое-где ставень висел на одной петле. Заборы покосились, но держались. Крыши целые, только на паре провалились вовнутрь. Так выглядит брошенное жильё через год-другой: уже пусто, но ещё не труха.

Ни дымка над трубами, ни живой души. Ветер таскал по улице сухую былинку, и это были все здешние события.

Булыч трусил у ноги, прижав уши. Маленький хвост-бобтейл, которым он обычно слегка вилял, сейчас был поджат и даже не шевелился.

Улица вывела на площадь. Утоптанная земля, две кривые лавки, колодец с обвалившимся срубом посерёдке.

И тут Булыч вздрогнул и встал как вкопанный. Будто врос в землю. Уши прижал, загривок дыбом, а из глотки полезло низкое ворчание. То самое, каким он поднял меня ночью. Только злее.

— Ты чего, — начал я.

И осёкся.

Через всю площадь была растянута звезда-пентаграмма. Огромная, шагов двадцать в поперечнике, о многих концах, с кругами и закорючками внутри, каких я сроду не видал и видеть, пожалуй, не желал. Нарисована бурым.

Я подошёл ближе, потянул носом и пожалел.

Железо и кислая гниль. Кровью тут пахло, и не первой свежести, с бойни знакомый дух. Ею и рисовали. Крови ушло много.

А по лучам звезды стояли столбы. К столбам были привязаны люди.

Живых я насчитал с десяток и сбился. Большинство обвисло на верёвках без памяти. Одна девчонка в разодранном платье ещё держалась на ногах. Увидела меня и замычала сквозь кляп, забилась.

Булыч зарычал в голос.

Я перехватил топор поудобнее.

Ну, здравствуй, новый мир. Гостеприимный, ничего не скажешь.