В обычном режиме тренировки шли до двадцать первого сентября. За это время мы с Герасимом худо-бедно притёрлись друг к другу, и пусть прежняя лёгкость отношений не вернулась, но нам и не нужно было становиться лучшими друзьями — не глядели волком друг на друга, и то хлеб.

А уже в четверг из госпиталя меня вновь забрал Георгий Иванович. Я как увидел его, курящего у ворот, так сердце и ёкнуло. Знал, что время вот-вот придёт, и даже ждал этого момента, но в итоге к наступлению часа икс оказался откровенно не готов.

— Вылетаем? — уточнил я, не здороваясь.

— Завтра. Сегодня финальный прогон, — ответил Городец и протянул газету с вопросом: — Читал?

Я покачал головой.

— По дороге почитаешь.

Медлить я не стал, забрался на заднее сидение и взглянул на передовицу «Февральского марша»; тот гласил: «Прекращение огня в Джунго!». Ниже чуть меньшим кеглем набрали: «Худой мир лучше доброй ссоры?». Никаких подробностей начавшихся мирных переговоров в статье не приводилось, значение имел сам факт ведения оных. Если наши части вернутся в места постоянной дислокации и перестанут отвлекать на себя основные силы нихонского оккупационного корпуса, достичь энергетической аномалии станет несравненно сложнее.

Я озадаченно хмыкнул, сложил газету и кинул её рядом с собой. Подумал-подумал и спросил:

— Георгий Иванович, а о Белом Камне что слышно?

Информация такого рода точно не относилась к разряду секретной, и Городец отмалчиваться не стал.

— Город полностью зачищен ещё неделю назад. Нихонцев выдавливают к границе.

— Это я знаю! С нашими что?

— Все в Новинске давно, — сообщил Георгий Иванович, но сразу же поправился: — Все, кто выжил.

— Большие потери?

— Не располагаю информацией на этот счёт, — сухо ответил Городец.

Тогда я решил зайти с другой стороны.

— А по персоналиям располагаете? Дичок, Мельник — они как?

Георгий Иванович встопорщил усы, потом сказал:

— Дичок назначен военным комендантом Белого Камня. Мельник с некоторым числом добровольцем отбыл в распоряжение командования Особого восточного корпуса.

Я порадовался за старших товарищей и усмехнулся.

— Вот же Вениамин неугомонный!

— Далеко пойдёт, — хмыкнул Городец и потребовал: — Документы к проверке приготовь.

Если охрана аэродрома и прежде казалась слишком уж серьёзной даже для столь важного объекта, то сейчас её и вовсе усилили взводом броневиков и парой танков на колёсном ходу, а обычных военспецов сменили куда как более хваткие бойцы с автоматами. Не иначе опекать нас взялся особый дивизион.

Но проверка документов много времени не заняла, караульные не столько изучали наши документы, сколько всматривались в лица, явно ориентируясь то ли на доведённые до них фотографии, то ли на словесные портреты. Служебный автомобиль в ворота проезжать не стал и укатил прочь, мы с Георгием Ивановичем двинулись к ангару пешком. На краю лётного поля обнаружился транспортный самолёт, коего тут раньше никогда не видел, а у ангара дымила полевая кухня.

Герасим уже был на месте, и как только я переоделся, сразу дали команду на взлёт. Упражнялись в пилотировании мы до позднего вечера, а после захода солнца как обычно приступили к отработке взлётов и посадок в тёмное время суток. Закончили глубокой ночью, тогда техники подкатили планер к транспортнику и начали возиться со сцепкой, а нам выдали по миске перловой каши, щедро сдобренной тушёнкой.

— Ночевать здесь будем, — предупредил нас Городец. — Завтра с самого утра вылетаем во Всеблагое.

Для Герасима это известие новостью точно не стало, воспринял он его как должное. Ещё и присел рядом, предложил:

— Поговорим?

— О чём? — уточнил я, не спеша отправлять в рот ложку каши.

— О Лии, — ожидаемо прозвучало в ответ.

Я покачал головой и отрезал:

— О Лии мы говорить не будем. — Помолчал немного и добавил: — Потом, когда всё закончится, мы с тобой можем и выпить даже. Но не сейчас. И не об этом.

— Как скажешь.

Герасим кивнул и пересел на другой край стола. Дальше ели молча, а после ужина меня взял в оборот Георгий Иванович, все кишки вымотал расспросами об Отто Риттере. Я поначалу решил, что он таким незамысловатым образом от дурных мыслей отвлекает, но очень скоро своё мнение на этот счёт переменил.

— Вы что-то о нём узнали? — позволил я себе проявить любопытство. — Какая-то важная шишка?

— В том-то и дело, что ничего не узнали, — вздохнул Георгий Иванович. — Когда наши части к лагерю вышли, от него одно пепелище осталось. Выживших нет.

Я не стал интересоваться судьбой тех, кто сорвался в побег, спросил о другом:

— Как думаете, этот Риттер — кто он? На кого работает?

Городец пожал плечами.

— Есть подозрение, что на оксонскую разведку, — заявил он и похлопал меня по колену. — Всё, Петя, не забивай себе этим голову. Отбой!

Утром подняли нас только в восемь часов, дали выспаться. После завтрака вручили вдобавок к комбинезонам и шлемам тёплое нижнее бельё, перчатки, сапоги и лётные куртки, а сухой паёк на два дня и воду сразу загрузили в планер. Без инструмента и оружия тоже не обошлось, помимо всего прочего каждому досталось по стропорезу, ножу разведчика, электрическому фонарику, ТТ и автомату. Снаряжать магазины не пришлось — выдали уже набитые патронами.

— А где бы их пристрелять? — поинтересовался я.

Георгий Иванович покачал головой.

— Всё пристреляно.

— А гранаты?

Городец смерил меня тяжёлым взглядом и отрезал:

— Лишний вес.

Я и не подумал пойти на попятную.

— Сейчас два круга вокруг лётного поля сделаю, и полкило скину.

— Не дури.

— Да я серьёзен как никогда. Без гранаты не полечу.

Георгий Иванович постучал меня по груди указательным пальцем, поиграл желваками, потом сказал:

— Будет тебе граната. Выдам перед вылетом.

Примерно через час засуетились техники, начали предполётную подготовку самолётов, а потом нас позвали на посадку. Управлять планером взялся инструктор, меня и Герасима разместили в транспортнике вместе с двумя десятками бойцов особого дивизиона. Переодевшийся в простой рабочий комбинезон Георгий Иванович отправился на вылет вместе с нами.

— Сейчас летим до Всеблагого, — пояснил он мне. — Там пробудем до вечера.

Я кивнул и уставился в иллюминатор.

Сначала в воздух поднялись два истребителя, вслед за ними взлетел и наш самолёт. А только набрали высоту, и по левому борту замаячили точки идущих сходящимся курсом самолётов. Я забеспокоился было, но это оказались два наших транспортника в сопровождении трёх звеньев прикрытия. Дальше летели вместе.

После недолгих раздумий на сей счёт я пришёл к выводу, что ради пущей безопасности нас прикрепили к идущим на фронт машинам, и пребывал в этом заблуждении все шесть часов полёта вплоть до посадки на военный аэродром где-то в окрестностях Всеблагого.

Нас тут же отправили в ангар, оцепленный бойцами особого дивизиона, туда же в скором времени загнали и мотопланер, а следом заявились пассажиры транспортников. Все они были в синих рабочих комбинезонах, но на обычных техников эта публика нисколько не походила. Биться бы об заклад не стал, но одной части этой публики куда больше подошли бы белые лабораторные халаты, а другой определённо полагалась форма с двумя просветами на погонах.

С первыми начал здороваться Герасим, ко вторым отошёл Георгий Иванович, что моей догадке нисколько не противоречило, и вовсе даже наоборот — послужило её несомненным подтверждением.

Сочтя этот момент разрешённым, я обратил своё внимание на металлический ящик, который условные научные работники прикатили с собой на тележке.

Это ещё что такое?

Заложило уши, будто от перепада давления, и проблеск ясновидения подсказал, что внутренние помещения ангара прикрыли звуковым экраном.

— Прошу внимания! — заявил после этого высокий господин с сединой на висках, отнесённый мной в категорию офицеров. — Подходите к столу!

Один из его спутников не столь солидной наружности расстегнул офицерский кожаный планшет и принялся расстилать карту, а я замешкался, не понимая, касается ли приглашение меня, поскольку научная команда за единственным исключением никакого интереса к словам седого господина не проявила и сгруппировалась вокруг таинственного контейнера.

Я вопросительно взглянул на Георгия Ивановича, тот кивком указал на стол и шепнул:

— Слушай и молчи, все вопросы потом.

Сам он тоже в стороне оставаться не стал, подошёл вслед за остальными.

— Прикрытием для акции станет массированный ночной налёт на позиции нихонцев. Часть предварительно отобранных и подготовленных экипажей непосредственно перед общим вылетом получит пакеты с координатами Отряда семисот тридцать один. Тот факт, что цель расположена непосредственно в зоне активного излучения источника-девять, существенным образом ограничит эффективность атаки, но в любом случае она послужит отвлечению внимания противника.

Седой оторвался от карты и пригласил нас с Герасимом:

— Подходите, господа. — Он ткнул указкой в карту куда-то между Харабой и окружностью энергетической аномалии. — На место вас отбуксируют, отцеп произойдёт в пятнадцати километрах от внешней границы источника. Вам надлежит проследовать прежним курсом до железной дороги, а после использовать её в качестве ориентира и совершить посадку в непосредственной близости от железнодорожного кольца.

Я пока что ровным счётом ничего не понимал, но нисколько не сомневался в своей способности ощутить направление на центр энергетической аномалии, поэтому от вопросов воздержался.

— Разрешите? — попросил слова единственный оставшийся у стола господин, условно отнесённый мной к научным сотрудникам. После благосклонного кивка седого он заявил: — Обращаю внимание, что задействование во время полёта сверхспособностей или двигателя чревато демаскировкой. Дистанцию надлежит преодолеть исключительно с помощью планирования, а осуществить посадку следует не ранее двухсот и не далее пятисот метров от окончания железнодорожной ветки. Недолёт не столь критичен, в этом случае потребуется осуществить транспортировку чёрного ящика в указанные пределы, а вот перелёт чреват самыми непредсказуемыми последствиями.

У меня внутри всё так и заледенело, инструктаж по обратному маршруту слушал вполуха, в голове так и мельтешило:

Перелёт. Недолёт. Чёрный ящик. Непредсказуемые последствия.

На затылке шевелились успевшие отрасти волосы.

— Прошу! — позвал нас научный работник к металлическому коробу на тележке, с которого уже сорвали пломбы.

Извлечённый из его отделанного свинцовыми пластинами нутра ящик оказался и в самом деле чёрным, внешним видом он нисколько не походил на пресловутый «объект», который пытались доставить в Эпицентр пошедшие по кривой дорожке измены десантники, но на виске у меня болезненно забилась жилка.

Объект. Объект. Объект!

Я не выдержал и в упор посмотрел на Георгия Ивановича, тот указал на взявшего слово научного сотрудника, который явно полагал, что все присутствующие уже введены в курс дела, а поэтому в подробности вдаваться не стал.

— Нами были внесены принципиальные изменения в оригинальную конструкцию, что позволило вдвое увеличить массу обогащённого радиоактивного вещества и одновременно исключить всякий риск самопроизвольного начала реакции. Заряд разделён на две части, его соединение в единое целое с превышением критической массы будет осуществлено с помощью часового механизма.

Один из коллег седого недовольно откашлялся.

— Получается, этот ваш… чёрный ящик на какое-то время останется без присмотра? А если его успеют обнаружить нихонцы?

Научный сотрудник и бровью не повёл.

— После запуска часового механизма любое изменение высоты или попытка транспортировки чёрного ящика, равно как и его вскрытие, обернётся немедленной активацией заряда. Направленное воздействие сверхэнергией с высокой степенью вероятности приведёт к тому же результату. Использование обычной взрывчатки теоретически может повредить устройство, поэтому полагаем необходимым закопать его для исключения всякого риска случайного обнаружения.

— На какое время установлен часовой механизм? — уточнил Герасим Сутолока.

— Как и было оговорено, рассчитывайте на двадцать минут. За это время вам следует покинуть зону поражения. Рекомендуем удалиться на пятнадцать — двадцать километров. И ещё раз напоминаю о запрете задействовать сверхспособности до момента активации часового механизма. Нам доподлинно известно, что нихонцы отслеживают состояние энергетического поля, по его возмущению они немедленно определят присутствие в зоне аномалии чужаков и вышлют поисковую группу.

— И к чему такие сложности? Почему просто не сбросить этот ваш ящик на парашюте? — задал очередной вопрос всё тот же скептик.

— Это привнесёт в эксперимент элемент непредсказуемости, — ответил ему научный сотрудник, — а на текущем этапе исследований требуется предельная контролируемость условий.

Тут меня понемногу начало отпускать. Я мало что понимал в реакции расщепления ядра, но часовой механизм и разделение заряда на две части выглядели вполне разумными мерами предосторожностями. Не было ровным счётом никаких оснований полагать, что нас задействуют в качестве одноразового средства доставки бомбы.

Инструктаж об активации часового механизма много времени не занял, после этого техники приступили к размещению чёрного ящика в грузовом отсеке нашего мотопланера, а на столе разложили сухой паёк, разлили по железным кружкам чай. Никто не заходил в ангар и не покидал его, оставался активированным и звуковой экран.

Мы ждали, ждали и ждали. И эта тягостность и невозможность хотя бы даже просто с кем-нибудь поговорить, действовала на меня просто-напросто угнетающе. Раз только подошёл Георгий Иванович, вручил металлическую трубку-пенал с откручивающейся крышкой.

— Внутри шприц со спецпрепаратом. Звонарь рассчитал дозу оптимальную для облегчения подстройки. Вколи за пару минут до входа в резонанс.

Я поблагодарил Городца и убрал пенал в нагрудный карман, потом выразительно откашлялся. Георгий Иванович огляделся по сторонам и сунул мне чугунную чушку осколочной гранаты, в другую руку вложил запал.

— Спрячь! — распорядился он.

Я так и поступил, ну а дальше всё как-то неожиданно завертелось, и в себя пришёл уже в задней кабине планера. Навалилась какая-то совершенно иррациональная неуверенность, показалось даже, будто разом позабыл, как управлять летательным аппаратом. И без того к воздушным асам себя не относил, а тут и вовсе в ступор впал. Уже и стемнело, ничего толком не видать…

Но загудели пропеллеры, взявший нас на сцепку самолёт начал разбег, и меня как-то разом отпустило, тем более что пилотирование осуществлял Герасим. Оторвались от земли, чуть просели, но лишь самую малость и продолжили набор высоты. Следом начали взлетать истребители.

Ну, понеслась!

До линии фронта добирались немногим больше часа, пересекли её, не столкнувшись с нихонской авиацией, лишь заметили сверкавшие в ночи разрывы. Вот тогда у меня и засосало в животе, но стиснул зубы, переборол мимолётную слабость.

Всё будет хорошо. У нас — да, у них — нет.

Это соображение и решило дело. Я прекрасно осознавал, что ничего уже не переиграть и дело вовсе не в моих приоритетах, но рациональные доводы оказались не в силах совладать с подсознательными страхами. С иррациональным могло справиться лишь нечто ещё более безумное, и я вдруг поймал себя на том, что не улыбаюсь даже, а радостно скалюсь, будто псих какой.

Мы ведь тащим с собой чёрный ящик отнюдь не из одного лишь научного интереса. Это не эксперимент в чистом виде, это — диверсия. Я не забыл объяснений Альберта Павловича о колоссальном по силе взрыве, который мог отбросить нашу программу инициации соискателей на многие годы назад, а тут вес действующего вещества увеличили вдвое!

Взрыв! Излучение! Радиоактивное заражение!

Одни умрут, другие позавидует мёртвым.

Кто-то завтра вспорет себе брюхо, а кто-то не станет оператором уже никогда.

И всё это — благодаря мне!

Ну а потом и вовсе стало не до пустого беспокойства — я уловил излучение источника. Ещё минут через пятнадцать мы отцепились, сразу резко просели, но Герасим удержал планер от срыва в штопор и прокричал в переговорную трубку:

— Курс!

Я велел повернуть на пару румбов правее, а стоило только различить призрачное сияние, при взгляде на которое начинало печь глаза, скомандовал:

— Держи направление!

И ещё подумал: неужто он сам не чувствует всей этой колоссальной мощи источника?

Краешком глаза я уловил вспышку в темноте, посмотрел налево и разглядел всполохи взрывов и зарево далёкого пожара. Полюбовался бы даже этим зрелищем, но сейчас требовалось высмотреть железнодорожную ветку, вот и велел Герасиму чуть снизиться, а потом в тусклых отсветах растущего месяца приметил на земле тёмную полосу, слишком прямую, чтобы оказаться банальным оврагом.

— Смотри!

— Вижу! — отозвался Герасим, и планер вновь вильнул, а затем понёсся напрямик к энергетической аномалии, начал снижаться.

Резко пошла вверх интенсивность излучения, но на сей раз оно не жгло и не рвало мою нервную систему, лишь согревало. Я будто зашёл с холода в тёплый дом.

Хорошо, хорошо, хорошо… Я приближался к правильному месту и сам становился правильным, избавлялся от дефектов и девиаций, делался цельным, превращался в неотъемлемую часть окружающей действительности.

Из эйфории вырвал крик в переговорную трубку:

— Принимай управление! Держи курс и контролируй скорость снижения!

Чего?! Мы так не договаривались!

Но я вовремя опомнился, сообразив, что и понятия не имею, каким образом сказывается приближение к источнику сверхсилы на операторе с заблокированными способностями.

— Принял! — гаркнул я в ответ, а потом интенсивность излучения превысила критический порог, и меня ударило о внешнюю границу энергетической аномалии, которую ещё не так давно полагал не более чем умозрительной расчётной величиной.

Голова мотнулась, будто прямой в нос влепили, враз начал захлёбываться кровью. Так показалось в первый миг, но на деле захлестнуло сверхсилой. Насыщенное ею пространство сделалось каким-то совсем уж неподатливым, планер начало кидать из стороны в сторону, но техника адаптации к перенасыщенной энергией среде позволила переломить ситуацию, взять себя в руки и не позволить нашему летательному аппарату ни изменить курс, ни свалиться в пике. А только унялось лихорадочное сердцебиение, и я осознал вдруг, что энергетические помехи расходятся от нас, будто кильватерная волна от быстроходного катера.

И не от нас даже — от Герасима!

Я аж выматерился в сердцах. Вся незаметность псу под хвост, вся маскировка насмарку! Неужто его подготовить нормально не могли? Он же фонит так, что аналитики нихонцев уже на ушах стоят! Вся надежда на то, что им просто сейчас не до того. Вся надежда на сыплющиеся с неба авиабомбы!

Каким-то совсем уж запредельным усилием воли я заставил себя успокоиться и продолжил снижение, ориентируясь на показания альтиметра, рельсы и насыпь. Голова буквально пухла от вдолблённых в неё лётных премудростей, а руки действовали едва ли не самостоятельно. Скорость была в пределах нормы, но земля неслась навстречу с пугающей стремительностью, мелькнуло и осталось позади железнодорожное кольцо, резануло душу ясное понимание, что залетел слишком далеко. А в следующий миг планер коснулся земли, подпрыгнул и вновь взлетел, но сразу опустился и заскакал по неровной степи.

«Только бы не перевернуться, только бы ни на что не налететь», — заполошно билось в голове и — не налетели и не перевернулись. Остановились.

— Слава тебе, Господи! — выдохнул я и принялся расстёгивать ремни.

Ноги затекли, но как-то выбрался из планера, откинул колпак первой кабины. Герасим бился там, притянутый ремнями к сиденью, на его губах пузырилась пена, голова колотилась затылком о подголовник, когда же я придержал его и посветил в лицо, то обнаружил, что глаза закатились, а из носа и ушей сочится кровь.

Да чтоб тебя!

Я решил вытянуть Герасима наружу, начал возиться с ремнями и вдруг заметил цилиндрический футляр, такой же как вручили мне. А ещё обнаружил раздавленный шприц и, судя по утопленному поршню, раздавлен он оказался уже после использования.

У меня внутри так и закипело.

Ах ты сволочь! Ты ж нас под монастырь подвёл!

Обычная подстройка существенным образом уступала по эффективности экспериментальной технике, которую испробовали на мне, вот Герасим и решил рискнуть. Получил доступ к расчётам, подогнал их под себя, откорректировал скорость и траекторию движения мотопланера, сделал инъекцию спецпрепарата и… И что-то у него пошло не так.

Да и чёрт бы с ним, пусть хоть сдохнет, но он своим экспериментом до такой степени энергетический фон взбаламутил, что дальше просто некуда!

Как долго мы спускались? Четыре минуты? Пять? Или все шесть?

А сколько времени понадобится поисковым группам нихонцев, чтобы выдвинуться на местность и прихватить нас на горячем?

Я обежал планер, распахнул грузовой отсек и за ручки вытянул из него чёрный ящик, потом схватился за лопату, но сразу откинул её в сторону.

Не успеть! Никак не успеть!

И я свинтил крышечку со своей трубки-пенала, выудил из неё шприц, закатал рукав комбинезона и вколол себе спецпрепарат. После глянул на бившегося в судорогах Герасима и выругался.

Проще всего было ничего не предпринимать и привезти обратно хладное тело или полутруп с запредельным количеством неподдающихся излечению девиаций. Герасим точно заслужил подобный исход, но даже ещё прежде, чем я вспомнил о долге перед Георгием Ивановичем, в голове проскочила простая и ясная мысль: «так нельзя».

Ну нельзя так, и всё! Пусть и зол на него, пусть готов морду набить, но своих нельзя бросать, а нас тут на несколько километров лишь двое против всего нихонского оккупационного корпуса!

И ещё у меня в запасе в любом случае оставалась пара минут, а вернуть племянника главы ОНКОР живым гораздо лучше, нежели привезти его мёртвым. И я дал слово Георгию Ивановичу. Дал слово! Пообещал!

Ну да, да! Хотелось верить, что мной руководили холодный расчёт и банальный здравый смысл, пусть даже это и было не совсем так. Или совсем не так.

Просто представил глаза Лии, когда стану рассказывать ей о том, что ничего нельзя было поделать, а то и вовсе никогда о случившемся не заикнусь даже, и чуть не вырвало. Хотя это от спецпрепарата, не столь уж я впечатлительный, в самом-то деле…

Я сделал глубокий вдох и положил ладони на плечи продолжавшего конвульсивно подёргиваться Герасима. Потенциал моего спутника бился не в такт окружающей действительности, требовалось повлиять на него и привести внутреннюю энергетику в гармонию с внешней средой. И вроде бы ничего сложного в этом не было, но осуществить столь тонкое и хирургически точное воздействие оказалось несравненно сложнее, нежели придать требуемые свойства собственному потенциалу.

Тончайшая паутина чужой энергетики рвалась и сминалась, а я просто не мог позволить себе всю эту возню, вот страх и заставил надавить сильнее, позабыв об опасениях своим вмешательством лишь навредить.

Пан или пропал!

Заблаговременно вколотый спецпрепарат вывел восприимчивость на пик, и скользнуть в резонанс не составило никакого труда. Да меня в него попросту затянуло!

Вспыхнули эффектом стробоскопа девять призрачных светил, и я даже сам не понял, каким образом сумел поделиться с Герасимом накатившей на меня гармонией кристальной чистоты. Он дёрнулся и обмяк в кресле, но не умер, размеренно задышал, а в меня обжигающим потоком хлынула энергия. Всё быстрее, быстрее, и быстрее.

Бушевавший в крови адреналин вкупе с ясностью, дарованной трансом, сделал окружающую действительность простой и понятной, я контролировал процесс течения резонанса от и до, вцепился мёртвой хваткой в соединившую меня с источником сверхсилы гармонию и уже её не отпускал, выжигал в своей нервной системе, чтобы никогда не забыть.

Это было просто. Столь просто, что мои прежние потуги казались смешными. Да я и смеялся! Смеялся в голос!

Но вот взвинченность эмоций в итоге и стала порождать отклонения, грозящие извратить гармонию и разрушить моё единение с источником. Тут уж я не стал медлить, вышел из резонанса столь же чисто, сколь легко в него вошёл. Ну а дальше сказочному герою уподобился, коего по колено в землю вколотили. Не провалился, разумеется, но набранный потенциал обрушился тяжким грузом, едва удержал.

Вырыть яму в полметра глубиной, вынув песчаную почву четырьмя сходящимися в одной точке под прямым углом плоскостями давления оказалось проще простого — технологию эту продумал, ещё когда рыли окопы. Дальше я спихнул в яму чёрный ящик, приподнял крышку и повернул единственный переключатель, а после засыпал адскую машину землёй, только небольшой холмик и остался.

Всё! Дело сделано! Пора убираться отсюда!

Меня всего так и распирало от сверхсилы в противофазе, а удачная подстройка к источнику наделила единением с окружающей действительностью, именно поэтому приближение операторов удалось ощутить ещё раньше, чем резанули по глазам лучи автомобильных фар. Я загодя уловил искажение энергетического фона и долго не колебался, выплеснул из себя две трети набранного потенциала и не просто выплеснул, а закрутил волчком, превратил в сыпанувший электрическими разрядами вихрь, а ещё дополнительно напитал его раскалённой плазмой и направил в сторону автоколонны.

Горите в аду, твари!

Унёсшаяся прочь энергетическая структура не отличалась стабильностью, но сейчас это лишь сыграло мне на руку. В ночи рвануло, полыхнул грузовик, за ним взлетел на воздух другой, а после и сам вихрь окутался чем-то вроде протуберанцев и — взорвался, да так что меня ощутимо толкнуло ударной волной, а над землёй расплескалось огненное облако.

Часовой механизм чёрного ящика продолжал отсчитывать секунды, и я не стал любоваться заревом, шагнул к мотопланеру. Шагнул — и сразу ощутил некую неправильность за спиной. Крутанулся на месте, и обострившееся до предела восприятие выхватило из теней фигуру старика в заношенной хламиде.

Зловредный дед сорвался с места и взмыл в воздух, выставив перед собой ноги в невероятно длинном прыжке, только метил он не в меня, метил он в крыло мотопланера!

Этот непонятный тип точно был способен рассадить любой мой энергетический экран, и я даже не попытался его остановить, вместо этого кинетическим импульсом сдвинул, уведя из-под удара, наш летательный аппарат. Старик извернулся в невероятном кульбите, но повторить атаку не успел: с помощью техники «Медузы» я отправил в него полудюжину шаровых молний.

С неуловимой глазу стремительностью дед серией ударов рассеял все сгустки энергии до одного, вот только я делал ставку совсем на другое.

Напряжение! Ионизация! Нагрев! Давление!

Управляющие энергетические пуповины враз полыхнули алым, превратились в плазменные жгуты, оплели моего противника, будто змеи одного античного персонажа. Запахло палёной плотью, и старик завертелся будто уж на сковородке, начал выпутываться, но я успел подступить и шибанул его раскрытой ладонью в грудь. Не попытался раздробить рёбра с помощью техники открытой руки, лишь передал искажённую гармонию, восстановив по памяти несоответствующее внешнему фону биение внутренней энергетики Герасима.

К противнику я едва прикоснулся, но плазменные жгуты разлетелись пылающими брызгами, а старика отшвырнуло метров на пять и покатило по земле. Он в один миг вскочил, но сразу упал на одно колено и затряс головой, пытаясь обуздать колебания, корёжившие его внутренний потенциал. И непременно обуздал бы, вот только я уже выдернул из кобуры пистолет.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!

Метил я в голову и не промахнулся ни разу, но магазина не хватило, чтобы разнести череп на куски, пришлось отстрелять запасной. И — бежать!

Аккуратным воздействием я развернул мотопланер носом к внешней границе аномалии, захлопнул фонарь первой кабины, а сам забрался во вторую, опустил застеклённый колпак и утопил кнопку пускового устройства ещё даже прежде, чем застегнул ремни. Затарахтел маломощный движок, стал раскручиваться пропеллер, и понемногу-понемногу наш летательный аппарат стал брать разбег, а там и от земли оторвался, начался набор высоты.

Тогда-то меня и захлестнул самый настоящий восторг.

Всё! Ушли!

И я — оператор! Я снова оператор! Да ещё какой! Пусть и не сразу, пусть только через несколько лет, зато смогу потягаться с пиком пятого витка!

Плохо разве? Да вот ещё!

И вместе с тем я прекрасно отдавал себе отчёт, что до своих ещё нужно добраться, а при столкновении с нихонскими истребителями вся моя бравада не будет стоить и выеденного яйца. Да — я оператор, но мало-мальски опытный лётчик запросто превратит в решето нашу тихоходную табуретку, даже заметить его не успею. Вся надежда на ночную темень!

Планер уже набрал предельную высоту и нёсся на северо-северо-восток, когда эта самая ночная темень на миг сгинула, будто за спиной солнце взошло; мне даже зажмуриться пришлось из-за отблесков на застеклённом фонаре кабины. Следом нагнала ударная волна, и планер затрясло, а воздушные потоки пришли в совершеннейший беспорядок — непременно бы с небес на землю сверзились, если б не размеренно тарахтевший движок. Необычайно мощная судорога сверхэнергетических помех ударила в спину и разом вышибла из меня весь набранный потенциал, даже крылья планера изморозью покрылись. На несколько безумно длинных мгновений мою внутреннюю энергетику скрутил спазм, но я всё же обуздал дисгармонию и вернул контроль над сверхспособностями, заставил себя задышать.

После оглянулся и едва рот от изумления не разинул при виде гигантского грибовидного облака, выросшего до небес, разбухшего и вывернувшего наизнанку своё пламенное нутро. Ничего более грандиозного в жизни видеть ещё не доводилось; любой пирокинетик, окажись он здесь и сейчас, непременно удавился бы от осознания собственной никчёмности. А следом пришло понимание, что в моих приоритетах только что случился воистину тектонический сдвиг.

Личное могущество — это здорово, но передовые достижения науки способны усилить их стократно. Оперативная работа враз перестала казаться тем, на что действительно стоит тратить своё время, зато очень-очень захотелось ознакомиться с исследованиями профессора Чекана.

Пожалуй, я отчасти даже проникся идеями пацифизма. Едва ли мир во всём мире наступит, если уничтожить отдельно взятый город. Но вот если пустить на дно морское остров или сразу четыре… Тут действительно было о чём подумать!

Излишне радикально и совершенно бесчеловечно?

Пожалуй, что и так. Но всё же не столь бесчеловечно, как рутинные исследования и эксперименты, проводившиеся в Отряде семьсот тридцать один.

Впрочем — не важно. Пока слишком рано загадывать, чем займусь после окончания войны. До этого светлого мига ещё нужно дожить, а пока — дотянуть бы до своих…