Встал затемно. Вроде бы ничего удивительного для зимы, только не во время сессии, когда больше нет никакой нужды просыпаться ни свет ни заря и тащиться на первую пару. Увы, покой нам только снится. Не могу сказать, будто так уж много хвостов после семестра осталось, но без дополнительных занятий по отдельным предметам шансов сдать грядущие экзамены не было ни малейших. Сегодня предстояло подтянуть математический анализ, высшую геометрию и физику, посетить практикум по прикладной психологии, а ещё сходить на консультацию по праву.

Карл не переставал дивиться столь необычному набору дисциплин и строить самые невероятные предположения о том, какую специальность укажут в моём дипломе, а я только и мог, что отшучиваться, поскольку сам этого не знал. Альберт Павлович и Георгий Иванович просто поставили перед фактом, вручив уже готовый учебный план, в котором на первых ролях были математика и физика, а ещё теория сверхэнергии во всех её проявлениях. Помимо этого, присутствовали право, экономика и психология с уклоном в её практическую плоскость.

С учётом того, что по субботам я так и продолжал стажироваться в травматологии, на воскресенье покидал зону активного излучения Эпицентра, понедельники проводил в учебном центре ОНКОР, а ещё был вынужден участвовать в жизни студсовета и выполнять задания доцента Звонаря, двадцати четырёх часов в сутках мне категорически не хватало. Но приспособился как-то, благо больше не приходилось ежедневно в одно и то же время заступать на дежурство в Бюро оперативного реагирования: оттуда я уволился по собственному желанию на следующий же день после ухода Вяза.

Что обещанного прапорщика так в итоге и не получил — ерунда. Отучусь, дадут кандидат-лейтенанта, то на то и выйдет. Главное, что все взыскания из личного дела вычистили, будто ничего и не было вовсе. Теперь запросит кто характеристику по месту прошлой службы, а я — чистенький. Вроде — пустяк, но нет, ничего подобного.

С Альбертом Павловичем мы пересеклись на подходе к столовой. Что эта встреча отнюдь не случайна, я понял по слишком уж радушной улыбке куратора, и точно — вопреки обыкновению он не проигнорировал меня, а протянул руку, ещё и поинтересовался:

— Как жизнь молодая?

— Не жалуюсь, — настороженно ответил я, но быстро совладал с эмоциями и в свою очередь спросил: — Если не секрет, когда пополнение семейства ожидаете?

— В начале февраля.

— Лизавете Наумовне от меня привет передавайте.

— Всенепременно, — кивнул Альберт Павлович. — Но ближе к делу…

Я тяжко вздохнул.

— Валяйте!

— Не в моих принципах вмешиваться в работу студенческого самоуправления, но для всех будет лучше, если материалы по Рогозе вернутся на доследование.

Мне даже память особо напрягать не пришлось, поскольку получил это дело на руки сразу после выхода из отпуска. Настроение мигом упало ниже плинтуса — прицепиться там было решительно не к чему.

— Для всех, говорите? Ну-ну… — буркнул я. — А на каком основании, позвольте поинтересоваться, я верну на доследование банальную драку, если там всё ясно, как божий день?

— Ты справишься. Я верю в тебя.

Альберт Павлович дружески похлопал меня по плечу и отправился восвояси безмерно довольный собой и жизнью, ну а я безо всякого аппетита пообедал и потопал на военную кафедру, где в кабинете за номером двадцать пять вёл приём студентов второй мой куратор — Георгий Иванович Городец.

Разнообразия ради тот оказался в приподнятом расположении духа и к писавшемуся вчера до позднего вечера отчёту о моём общении с заокеанскими соискателями придираться не стал, даже уточняющих вопросов задал всего два или три.

— Удовлетворительно, — сказал он в итоге, убирая листки в сейф. — Твои предложения?

— Думаю, имеет смысл им выпивку и дальше поставлять. На этой почве можно завязать приятельские отношения.

— Действуй, — одобрил эту мою идею Городец.

— Только я на Кордоне набегами бываю… Там бы резидента завести, чтобы постоянно их опекал.

— Есть и такие, — признал Георгий Иванович, не став разводить на пустом месте секретность, — но на прямой контакт с иностранцами они не пойдут. Это на тебе. — Он достал из сейфа перетянутую аптечной резинкой пачку банкнот, отсчитал десять пятидесятирублёвых купюр, после недолгих колебаний присовокупил к ним ещё две и кинул их на стол. — Держи на оперативные расходы. Но из роли не выпадай, торгуйся за каждую копейку.

— Думаете, понадобится? — уточнил я, пересчитывая деньги. — Револьверы я на себя оформил, сам за них рассчитаюсь.

— Понадобится, — с усмешкой подтвердил куратор. — Не сомневайся даже!

— Дают — бери, бьют — беги, — процитировал я народную мудрость, сунул стопочку сложенных надвое банкнот в бумажник и составил расписку о получении шестисот рублей, потом сказал: — Вот ещё что, Георгий Иванович! Сможете замолвить за меня словечко перед Вихрем?

Майор Городец усмехнулся в прокуренные усы.

— Никак в оперчасти вакансия появилась? А Звонарь в курсе, что ты от него уйти собираешься?

Я растянул губы в улыбке, показывая, что оценил шутку, и сказал:

— Да просто одно дело на доследование вернуть нужно. Возникли, понимаете, обстоятельства…

Куратор нацелил на меня указательный палец.

— Аспирант Рогоз, драка, лёгкие телесные повреждения. Так?

— Так, — подтвердил я.

— Работай, препятствий тебе чинить не станут.

— Та-а-к! — протянул я, набычившись. — А нельзя разве всё обстряпать было, пока расследование инцидента шло?

Георгий Иванович развёл руками.

— Аспиранту изменила девушка, и он поколотил товарища, наставившего ему рога, — что там обстряпывать было? Этот ревнивец подал заявление о переходе в структуру, которой, по мнению нашего общего знакомого, подобного рода специалисты совершенно ни к чему, когда дело уже спустили в студсовет. Формальные основания затребовать материалы обратно отсутствуют, а высасывать их из пальца мы не станем. Чревато ненужным обострением отношений с… Так скажем, с коллегами. Тут инициатива должна исходить с вашей стороны. И дам тебе один совет: даже не пытайся переквалифицировать телесные повреждения пострадавшего из лёгких в средние. Пакет документов изменению не подлежит, только лишь дополнению. Не подходящее нынче время для подтасовок.

— Ну здорово! — буркнул я.

Городец рассмеялся.

— А кому сейчас легко? — Он закурил, выдул к потолку струю сизого дыма и сказал: — Основания для пересмотра дела должны быть железобетонными. Чтобы комар носу не подточил.

— Да уж понятно, — вздохнул я, снимая с вешалки пальто. — Но Вихря вы всё же предупредите. Во избежание.

— Он в курсе дела. И Бражник тоже.

Владимир Михайлович Бражник вскоре после утверждения в должности директора Бюро пошёл на повышение и возглавил объединённую Службу охраны РИИФС. Ну а Евгения Вихря вернули из Зимска на прежнее место — руководить оперчастью, которую наравне с управлением физической защиты включили в состав новой структуры.

К слову, несмотря на объявленное неполное служебное соответствие, добровольно подавать в отставку Вяз не пожелал, избавиться от него помогла именно эта реорганизация. Должность сократили, ничего равноценного не предложили, вот и пришлось моему бывшему начальнику переводиться в Пограничный корпус. Почему именно туда, а не в СЭЗ — понятия не имею.

— По рукам тебя бить не станут, — приободрил меня Городец и вновь ухмыльнулся в рыжеватые от табачного дыма усы. — Разве что для виду.

— Ну это как водится, — хмыкнул я, попрощался с куратором и отправился в студсовет.

Перед нашим корпусом шёл митинг, выступал какой-то незнакомый мне усатый гражданин.

— Без модернизации трансконтинентальной магистрали нечего и думать ни о какой индустриализации! — вещал он присутствующим. — Мы очистили ряды от саботажников и вражеских агентов и теперь как никогда нуждаемся в приходе молодых специалистов!

Тут же велась запись в студенческие бригады — как понял, работа на железной дороге не только шла в зачёт производственной практики, но и оплачивалась в зависимости от объёма выполненных работ. С учётом того, что оператор легко мог заменить пару-тройку тракторов или десяток разнорабочих, набегать за смену даже с учётом пониженных тарифных ставок должно было весьма и весьма немало. Хороший стимул для тех, кто ставит во главу угла деньги.

Я поднялся в кабинет и застал Касатона Стройновича за опустошением ящиков его письменного стола. Ирина Лебеда наблюдала за этими манипуляциями с непонятным выражением лица.

— Это вы чего тут? — спросил я с порога. — Мы никак переезжаем? Новый кабинет дают?

— Дождёшься от них! — фыркнула Ира.

Касатон покачал головой.

— Нет, не переезжаем. Я в горком перехожу, молодёжную секцию там возглавлю.

Я аж присвистнул от изумления.

— Ну ничего себе! А вместо тебя кто будет?

— Поставят кого-нибудь. Пока Сева заключения подписывать станет, — сказал Стройнович и развёл руками. — Извини, Петя, тебя с собой забрать не получилось. Запретили направление оголять. После перевыборов в сентябре к этому вопросу пообещали вернуться.

Я вздохнул и пробурчал, расстёгивая пальто:

— До сентября ещё дожить надо!

Ира поглядела сочувственно.

— Совсем-совсем один, Петенька, остаёшься!

— А тебя, значит, Касатон с собой в горком берёт? — возмутился я.

— Замуж! — улыбнулась в ответ Ирина. — Он меня замуж берёт!

Известие это таким уж неожиданным не стало, но я всё равно округлил глаза.

— Ого! Поздравляю! Касатон — тебя вдвойне!

— Спасибо, Петя!

— А ты с какого числа уходишь? — уточнил я после традиционного похлопывания друг друга по спине. — Тут бы хвосты закрыть, чтобы к Севе лишний раз документы на подпись не таскать.

— Сегодня последний день, — разочаровал меня Стройнович и подмигнул. — Но пока суд да дело, пару-тройку дней смогу тебе заключения подписывать.

— Спасибо, ты настоящий друг!

— Не дуйся! — попросил Касатон и вернулся к разбору вещей. — Всё ж отработано давно!

Я только головой покачал. Всё, да не всё.

Вот же озадачил Альберт Павлович, так озадачил!

Но делиться своими печалями со старшим товарищем я, конечно же, не стал, вместо этого отпер шкаф и вытащил из него стопку поступивших за новогодние праздники протоколов. Взял лежавшие сверху листы, сцепленные канцелярской скрепкой, и не удержался от тяжкого вздоха. Память не подвела, случай и в самом деле оказался однозначней некуда: драка на почве личных неприязненных отношений, сломанный нос, подозрение на сотрясение головного мозга и — ни малейшего намёка на использование сверхспособностей. Банальная потасовка. Ещё и характеристику драчуну в ректорате дали положительней не бывает, ну просто чистый ангел, а не человек.

Сложилось даже впечатление, будто на первоначальном этапе поступила команда это дело замять, очень уж всё было гладенько. Ну и как с этим прикажете работать?

Впрочем, одну зацепку я всё же углядел. Обвиняемый в нанесении побоев аспирант работал младшим научным сотрудником на кафедре пиковых нагрузок, а её бессменный руководитель профессор Чекан до сих пор находился под домашним арестом. Тут было о чём подумать.

— Ирина! — окликнул я нашего делопроизводителя. — Пройдись по всем секциям, поспрашивай о Вахтанге Рогозе, аспиранте. Если он ни с кем не сотрудничал, подготовь справку, что товарищ в жизни студенческого самоуправления участия не принимал.

Касатон Стройнович озадаченно хмыкнул.

— Мы так теперь работаем, да?

— Кот из дома, мыши в пляс! — отшутился я и отправился на поиски Якова Беляка.

Заместитель председателя студсовета отыскался в своём кабинете, на вопрос о Вахтанге Рогозе он недоумённо нахмурился.

— Зачем тебе?

Я поднял руку и пошелестел листами.

— Протокол на него пришёл.

— Побои? — догадался Яков, который и сам был выходцем с кафедры пиковых нагрузок. — Вахтанг — большой умница и настоящий учёный, но в личной жизни сущий неандерталец. Единоличник и страшный ревнивец. Как влюбится в кого, так и начинает кулаки распускать. Один эпизод даже на товарищеском суде разбирали. Но профессор его ценил, всё перевоспитать пытался, дело так ничем и не кончилось.

— О как! — прищёлкнул я пальцами. — Спасибо за информацию!

Товарищеский суд, значит? Очень интересно!

Вернувшись в кабинет, я сунул протокол в портфель и начал одеваться.

— Ты уже всё? — удивился Касатон. — Отработал на сегодня?

— Если бы! — вздохнул я. — Пойду с коллегами касательно этого типа пообщаюсь.

— А чего ты так в него вцепился-то?

— Сигнал поступил, — отделался я полуправдой и выскользнул из кабинета, поспешив предупредить сим немудрёным образом неудобные расспросы.

На улице порыв стылого ветра швырнул в лицо колючую снежную крупку, я пониже опустил кепку, поднял воротник пальто и отправился на кафедру пиковых нагрузок. Переговорил с активистами ячейки Февральского союза молодёжи, но секретаря на месте не оказалось, его сказали искать в лабораторном корпусе.

Я последовал этому совету, навёл справки на вахте и вскоре заглянул в кабинет, где хмурился у исписанной длинными формулами доски молодой человек в белом халате.

— Вахтанг Рогоз? — переспросил он, вытирая пальцы от мела замусоленной тряпкой. — В нашей ячейке Вахтанг не состоит.

— А звали?

— Конечно звали! — уверил меня секретарь. — Лично его приглашал!

— И что же он?

— Сказал, что в гробу и белых тапочках нашу общественную жизнь видит.

Я сделал пометку в блокноте и задал очередной вопрос:

— Говорят, он на почве ревности общественный порядок и прежде нарушал?

Секретарь ячейки с обречённым вздохом кивнул.

— Нарушал. Но это ещё до моего назначения было!

— Хорошо его знаете? Меня даже не он сам, а его бывшие девушки интересуют.

Молодой человек наморщил лоб.

— Пожалуй, смогу нескольких назвать. Но далеко не всех. Шибко он влюбчивый.

Имён набралось с полдюжины, заодно я выспросил фамилии тех, с кем у Рогозы случались конфликты, уточнил дату проведения товарищеского суда, а после попросил дать вспыльчивому аспиранту объективную характеристику.

— Сразу и напечатайте, — указал я на пишущую машинку.

Молодой человек в такой малости представителю студенческого самоуправления отказывать не стал, и очень скоро я шагал по коридору, по диагонали просматривая текстовку.

Политическая незрелость, обособленность, игнорирование общественной деятельности, беспорядочная личная жизнь, собственническое отношение к женщинам, конфликтность, систематические драки, а в довершение всего — высочайшая квалификация и особое отношение со стороны профессора Чекана.

То что надо! Жаль только должность у подписавшего характеристику не та, чтобы к ней всерьёз отнеслись. Но это дело поправимое.

Бюро институтской организации Февральского союза молодёжи занимало несколько помещений на верхнем этаже главного корпуса, расположение — престижней некуда, да только комнатушки те были откровенно крохотными, и людям приходилось в них не просто тесниться, а буквально сидеть друг у друга на головах. Впрочем, второму секретарю выделили персональную каморку, где при включённом радиоприёмнике можно было даже не особо опасаться, что разговор расслышат соседи.

Я постучал в дверь с табличкой «И. В. Снегирь, второй секретарь», сразу приоткрыл её и заглянул в кабинет с письменным столом, узким окном, шкафом и портретом Баюна рядом с республиканским гербом.

— Не помешаю?

Инга оторвалась от печатной машинки, откинула с лица русую чёлку и улыбнулась.

— Здравствуй, Петя! Давно не появлялся!

— В отпуск же ездил. Неделю в Зимске провёл.

— Новый год с родными встретил? — вздохнула барышня. — Везёт!

Я прикрыл за собой дверь и ухмыльнулся.

— Да я лучше бы вдвоём с тобой под бой курантов…

— Ой, брось! — рассмеялась Инга. — Чего пришёл?

— Считаю, нашим организациям надо теснее взаимодействовать друг с другом, — сказал я и многозначительно похлопал ладонью по столешнице. — Гораздо теснее!

Инга покрутила пальцем у виска.

— Ты о чём-нибудь другом думать способен вообще?

— Увы, только о другом и приходится думать, а тебя, вот, увидел и сразу накатило. — Я расстегнул портфель и принялся выискивать в нём нужный листок, попутно спросил: — Нога как?

— Ломит к перемене погоды, но терпимо.

— Не отнимается?

— Давно уже нет. Твоя техника отлично работает.

Я покачал головой.

— Она просто купирует симптомы и полноценную реабилитацию заменить не сможет.

— Уже всё хорошо! — отрезала Инга, ясно давая понять, что разговаривать на эту тему не расположена.

Она очень быстро восстановилась после полученных летом травм, но левая нога изредка отнималась, вот я и поставил бывшей однокласснице технику дублирования сигналов нервной системы. Ей бы вдобавок на курс реабилитации походить, да куда там! Инга с головой ушла в учёбу и общественную работу, словно что-то кому-то хотела доказать.

Кому-то, только не мне. Отношения у нас остались… ровными.

Пожалуй, именно так.

Инга приняла свежеотпечатанную характеристику, внимательно изучила её и поморщилась.

— На редкость неприятный персонаж.

— Других не держим, — развёл я руками. — Можешь заверить?

Бывшая одноклассница глянула остро, но ни о чём спрашивать не стала, шлёпнула в угол листа штамп и расписалась.

— Зайдёшь сегодня на чай? — спросила она, возвращая характеристику.

— С удовольствием бы, но вечер занят.

— Свидание?

— Если бы! — Я вздохнул. — Договорился с соседом, что он мне физику подтянет. Иначе точно на экзамене засыплюсь.

— Откуда на военной кафедре углублённое изучение физики?

— Не сыпь мне соль на раны! — попросил я. — Меня же по особой квоте зачислили с индивидуальным учебным планом. Вот и приходится отдуваться.

— Бедненький!

— И не говори!

Склонившись над столом, я поцеловал Ингу, пообещал на неделе заглянуть в гости и отправился на розыски молодых людей и барышень из окружения проштрафившегося аспиранта. Пробегал по студгородку до без четверти пять. Нашёл далеко не всех, к тому же попутно в списке прибавилось ещё полтора десятка персоналий, но картинка сложилась вполне определённая, и ситуация перестала казаться такой уж беспросветной. Пожалуй, что и выкручусь на сей раз.

В студенческое кафе «Под пальмой» я прибежал за пять минут до назначенного времени, быстренько избавился от пальто и кепки, наведался в уборную вымыть руки и вернулся в общий зал.

Там столкнулся с Валей и Яной.

— Здрасте! — с недовольным видом выдала в ответ на моё приветствие серая мышка и ушла к буфету.

— Чего это с ней? — удивился я. — Особые дни?

Валентина глянула в ответ с укоризной.

— Просто переживает за меня. — Платиновая блондинка улыбнулась. — Считает, меня незаслуженно обошли с повышением.

— Да как же так? — притворно удивился я. — Была медсестрой, а стала фельдшером и заместителем начальника медпункта институтского дома отдыха!

Ну да — от участия в проекте Валентину отстранили. Я только не знал, приложил к этому руку доцент Звонарь или подсуетился Альберт Павлович, у которого были на блондиночку какие-то собственные планы.

— В этом доме отдыха скука смертная! — отрезала Валя. — Хуже даже, чем на Кордоне!

— Позволь с тобой не согласиться, — усмехнулся я. — У меня была возможность сравнить.

Блондинка только фыркнула и присоединилась к подружке, а я вновь взглянул на часы. Было ровно пять, но посетители только начинали подходить, так что без проблем занял столик на двоих у окна, оглядел зал, посмотрел на улицу.

Не заметил Нику ни на улице, ни внутри и ощутил не разочарование даже, а нечто куда более неприятное, замешанное на гаденькой неуверенности. Давно ничего подобного не испытывал. Слишком давно, чтобы просто махнуть рукой, если девушка вдруг не придёт.

Вроде и не на свидание её пригласил, вроде мне до неё и дела нет.

Просто обидно, что ли?

Начало шестого. Густые сумерки, огни фонарей, позёмка и тёмные фигуры людей.

Минутная стрелка доползла до двойки, и я решил впустую время не терять, сходил в буфет, взял стакан чая и порцию медовика. Ни пиво, ни коньяк заказывать не стал, лишнее это. Ни к чему.

Ника вынырнула из вечернего сумрака в четверть шестого. Будто бы даже возникла из ниоткуда, шагнув в отбрасываемый витриной кафе свет, но так уж сильно меня это обстоятельство не порадовало: появилась барышня не одна, а в сопровождении какого-то курчавого пижона. Распахнутое пальто, непокрытая голова, уверенный вид.

Вот ведь хлыщ!

Я поймал себя на том, что начинаю закипать, и усилием воли погасил вспышку раздражения.

Это что ещё за ерунда⁈ Ревность⁈

Да какого чёрта⁈ Откуда бы такие собственнические инстинкты⁈

Ну-ка брось!

Растянуть губы в улыбке получилось без всякого труда, но промелькнуло в глазах, как видно, всё же нечто такое, что уже двинувшийся к столику пижон резко передумал и поспешил откланяться.

Демонстрируя хорошие манеры, я помог Нике снять шубку и убрал на вешалку её чуть припорошённую снегом меховую шапку, слегка выдвинул стул, передал меню. Но в него барышня даже не заглянула, уставилась на меня.

— Неужто у вас, Пётр, такая скверная репутация?

Я нахмурился.

— С чего бы это?

— Роман не робкого десятка и всё же предпочёл ретироваться.

— Он просто проявил деликатность.

Ника негромко рассмеялась.

— Роман и деликатность — вещи несовместимые. Он что же — испугался, что вы его поколотите? Вика не ошиблась, сочтя вас хулиганом?

Пристальный взгляд серых глаз уколол почище игл Лизаветы Наумовны, шуткой тут и не пахло.

— Занятно, — хмыкнул я. — Нет, всё обстоит немного не так. А ваш Роман…

— Не мой. Просто Роман.

— И в самом деле проявил деликатность. Я — секретарь дисциплинарного комитета студсовета, и вариантов немного: либо вы пришли жаловаться на кого-то, либо я вознамерился расспросить вас о ком-то в неформальной обстановке.

Ника чуть оттаяла, но именно лишь — чуть.

— Положение даёт вам право распускать руки?

— Если речь о вчерашнем эпизоде, то я обязан был вмешаться.

— Вы оператор! Вы могли… Ну я не знаю! Просто обездвижить их!

Я усмехнулся.

— А вы — не оператор. Не отвечайте, это не вопрос.

— И что с того?

— Случайное энергетическое воздействие на соискателей способно пустить прахом всю их подготовку к инициации. Это очень серьёзно. — Я на миг задумался и выстрелил наугад. — Вашу сестру должны были предупредить об этом на медосмотре. Её ведь зачислили в соискатели?

— Пока ещё только внесли в списки. Она уже почти год в Новинске живёт, поэтому подготовка на Кордоне начнётся не раньше августа. Или даже в сентябре.

— Но предупредить предупредили?

Ника кивнула и будто бы даже нехотя произнесла:

— Вы весьма убедительны.

— Предлагаю перейти на «ты», раз уж выяснилось, что я не хулиган.

— По-вашему этого достаточно?

— А Ника Кондратьевна полагает иначе?

— Что-то вас, Пётр, кидает из крайности в крайность.

Я пожал плечами.

— Нет, так нет… Помнится, я обещал угостить вас мороженым!

Мы заказали две порции посыпанного шоколадной крошкой пломбира, и я торопиться с расспросами не стал, вместо этого взялся беззастенчиво разглядывать Нику.

Лицо её отличалось тонкими и очень правильными чертами, светлые волосы вновь были затянуты в косу, в ушах посверкивали неброские золотые серёжки. И столь же неброской оказалась губная помада. Шерстяная юбка, блуза, жакет.

Стройная и строгая. При этом весьма привлекательная и даже красивая.

Утончённая.

— Так зачем же Виктории понадобилось приглашать в дом хулигана?

Барышня закатила глаза.

— А стоит ли об этом?

— Вы обещали рассказать.

— И что с того? Вы, к примеру, обещали Вике непременно прийти, а мне — обратное.

— Нет, — мягко и вместе с тем предельно решительно возразил я. — Никому из вас я ничего подобного не обещал. Разумеется, мои фразы можно истолковать и подобным образом, но это будет лишь одна из возможных трактовок, не более того.

Ника озадаченно глянула на меня и задумалась, затем покачала головой.

— А с вами, Пётр, надо держать ухо востро!

— Несомненно, — признал я. — Впрочем, не только со мной. Уж извините за банальность, люди бывают разные.

— Учту, — пообещала Ника, отодвинула от себя вазочку и вздохнула. После сказала: — Вика поссорилась с мачехой, даже не знаю из-за чего на этот раз, вот и решила ей насолить. Когда Ольга узнает…

— Ольга — это ваша мачеха? — уточнил я.

— Да, — подтвердила барышня, и в голосе её не прозвучало ни малейшего намёка на теплоту. — Так вот, когда Ольга узнает о том, что Вика кого-то привела, то немедленно отправит секретаря отца выставить незваного гостя. В этом случае точно не обойдётся без скандала, и появится повод нажаловаться папеньке.

— С секретарём отца у Вики отношения, надо понимать, тоже не ахти? — предположил я, напряжённо размышляя над услышанным.

— Терпеть его не может, — спокойно подтвердила Ника.

— Коварно, — хмыкнул я, полез во внутренний карман за бумажником, извлёк из него визитку и протянул собеседнице. — Возвращаю.

Ника приняла у меня картонный прямоугольник, миг помедлила, а потом спросила:

— Так вы не придёте?

Я покачал головой.

— Не могу этого гарантировать. А вдруг меня удостоят приглашением? Не хотелось бы расстраивать вашего папеньку отказом из-за сего опрометчивого обещания. Но если вам будет неприятен мой визит…

— Нет, — улыбнулась Ника, оценив шутку. — Вовсе нет.

Её определённо насмешила самоуверенность какого-то там секретаря дисциплинарного комитета студсовета, но я не обиделся и предложил:

— Ещё мороженого? Или чаю?

— Нет, спасибо, — отказалась барышня и достала кошелёк.

— Я заплачу по счёту.

— Не нужно. Всегда плачу за себя сама.

Я поморщился.

— Ох уж мне эта эмансипация…

— Что-то имеете против?

— Вовсе нет. Просто не вижу смысла растрачивать принципы на копеечную ерунду.

— Большое начинается с малого! — отрезала Ника, отсчитывая нужную сумму.

Я заплатил за себя, помог барышне с шубкой и спросил:

— Так понимаю, вы учитесь в институте?

— Да, пришлось перевестись в РИИФС.

— На каком факультете, если не секрет?

Ника глянула в ответ с улыбкой, показалось даже, будто посоветует выяснить это самостоятельно, но нет, она сказала:

— На филологическом. Кафедра журналистики.

— Ах вот что! Тогда без эмансипации и в самом деле никак не обойтись.

Реакции на эту реплику не последовало, мы вышли на улицу, и я спросил:

— Вас проводить?

— Спасибо, не нужно, — отказалась Ника, и уж тут дело было отнюдь не в излишнем увлечении идеалами суфражизма.

Почти сразу загорелись фары стоявшего неподалёку от кафе легкового автомобиля, машина подъехала и остановилась, мне только и осталось, что распахнуть перед барышней заднюю дверцу.

— До свидания, Пётр, — сказала Ника на прощание и укатила домой.

А я глянул вслед и озадаченно поскрёб затылок.

Тут было о чём подумать. Например, о своих пещерных инстинктах. И о приоритетах. Ещё и о них.

На квартире Мишу Поповича я не застал. И это было удивительно, поскольку мы условились разобрать сегодняшним вечером несколько задач по физике. Ради этого я пропустил занятие по сверхйоге, здраво рассудив, что медитировать могу и дома, а без соседушки разобраться в научных премудростях точно не выйдет. И тут такое. Досадно.

Милена гремела посудой на кухне, я заглянул к ней и спросил:

— А Миша где?

— Да кто ж его знает? — раздражённо фыркнула в ответ барышня.

Я озадаченно хмыкнул.

— И не известно, когда придёт?

— Почему не известно? Под утро явится.

— Он мне с физикой обещал помочь.

— Мне он тоже много чего обещал.

Милена определённо была не в духе, но я к себе в комнату сбегать не стал, сел за стол и спросил:

— Случилось чего?

Барышня покачала головой.

— Да нет. Просто у них на кафедре компания подобралась дружная, вместе время проводят. Дело житейское.

Личная жизнь соседей меня нисколько не интересовала, а сейчас начал копаться в памяти и сообразил, что в ноябре — декабре Миша не раз и не два переносил, а то и вовсе отменял наши занятия под предлогом чрезвычайно высокой загруженности на кафедре. Просто это всё не одномоментно началось, вот и упустил.

— Утром, значит? — хмыкнул я. — А с научной работой у него как? Не забросил?

— Что нет, то нет, — усмехнулась Милена.

Я вздохнул.

— Ладно, загляну к нему на кафедру. Узнаю, что там за дружная компания подобралась.

— Ой да брось!

— Что значит — брось? У меня экзамен по физике на носу! — возмутился я, подмигнул соседке и от предложенного бутерброда с вареньем отказался, ушёл к себе в комнату. Нужно было разобрать показания опрошенных за день студентов и успеть помедитировать перед сном, а сладкого я сегодня на неделю вперёд наелся.

Миша и в самом деле заявился домой только ночью — меня разбудило приглушённое переругивание соседей, вот и взглянул на часы. Потом долго ворочался и никак не мог уснуть. Встал невыспавшимся и злым, только поэтому и претворил в жизнь своё обещание заглянуть на кафедру феномена резонанса, иначе бы точно махнул рукой и занялся своими делами. Ну а так отыскал секретаря тамошней ячейки Февральского союза молодёжи и прямо с порога объявил:

— Ну и что у вас на кафедре за бардак творится?

— Утречка, Петя! — поприветствовал меня знакомый по студсовету старшекурсник, зажал лицо в ладонях, зевнул и сказал: — Бардак у нас творится самый разный. Тебя какой именно интересует?

— Интересуют меня, Вадим, пьянки и гулянки. Говорят, они у вас нормой жизни стали.

— Кто говорит?

— Люди говорят.

— Люди соврут — недорого возьмут.

Я покачал головой.

— Не в этом случае.

Вадим вновь зевнул, помотал головой и спросил:

— Всё серьёзно, значит?

До вранья опускаться не хотелось, и я перевёл разговор на другую тему:

— Тоже ночь напролёт колобродил?

— Если бы! — вздохнул секретарь ячейки. — Диплом писал. Горю уже. Синим пламенем!

Я уселся на шаткий стул и сказал:

— Тогда быстренько расскажи, что у вас происходит, и вместе решим, как с этим быть.

— Активная общественная жизнь у нас происходит, — усмехнулся Вадим. — Нет, серьёзно! Когда на кафедру Антон Пух пришёл, я нарадоваться не мог. Раньше наши умники в библиотеке штаны протирали и света белого не видели, а он их расшевелил. На пляж, в театр или кино, на выставку или танцы однокашников сагитировать — это он завсегда. Ну а потом как-то незаметно из всех развлечений остались посещения варьете да попойки у него на квартире. И что я могу с этим поделать? А ничего! В свободное от учёбы время каждый волен заниматься, чем пожелает!

Хмыкнув, я достал блокнот и уточнил:

— И прямо один человек так дурно на коллектив повлиял?

Секретарь ячейки хмуро глянул в ответ.

— Других предположений на этот счёт у меня нет.

— Антон Пух — это рыжий такой? — уточнил я.

— Знаешь его?

— Вместе инициацию проходили.

— Серьёзно? Я думал, ты старше!

— Нет, тоже третий курс, — сказал я и убрал блокнот, так ничего в него и не записав. — Ты мне вот что скажи: на собраниях этот вопрос поднимали?

— Снижение посещаемости обсуждали, разве что, — после недолгих раздумий сообщил Вадим. — Но без упоминания персоналий. Просто учащихся к ответственности призывали.

— Успеваемость тоже снизилась?

— Увидим по итогам сессии.

— По итогам сессии поздно будет, — покачал я головой. — Нельзя, чтобы вас обвинили в пассивности, это бросит тень на всю институтскую организацию. Надо действовать на опережение. Поднимите данные по количеству допущенных к сессии, сравните с прошлыми семестрами. Если увидите снижение, проведите задним числом собрание на этот счёт. Если нет, всё равно проведите, только уже исключительно о разлагающем влиянии Пуха, и направьте нам вчерашним числом. Только сделай всё до обеда, чтобы я в канцелярии зарегистрировал. Нас официально запросят, а сигнал уже есть и работа ведётся. Сделаешь?

Вадим поднялся из-за стола и протянул руку:

— Спасибо, Петя!

— Не за что! — без малейшего намёка на улыбку произнёс я и откланялся.

Выйдя за дверь, задумался, не возводят ли на Антона напраслину, тут-то на глаза и попался Миша Попович с опухшей физиономией и покрасневшими из-за недосыпа глазами.

— Привет! — усмехнулся я. — Ты чего так рано?

— Так это… — чуть заторможенно выдал мой сосед. — Консультация сейчас начнётся!

— Какая тебе ещё консультация? — хмыкнул я, взяв его под руку. — Ты и так всё знаешь. Идём!

— Куда ещё?

— Увидишь.

Отвёл я Нигилиста в буфет. Но там мы задерживаться не стали, только купили два стакана чёрного чая и вышли на улицу.

— Ну и чего? — озадаченно уставился на меня Попович.

— А и ничего, — усмехнулся я. — Пей чай, дыши свежим воздухом.

Так уж холодно сегодня не было, но стылый ветер мёл позёмку, и мой сосед мигом озяб. Зажав обеими ладонями стакан, Миша сделал длинный глоток, постоял немного и спросил:

— Петь, ну чего тебе, а?

— Много вас вчера гуляло?

— А какая разница? — удивился Нигилист, нахохлился и с вызовом произнёс: — Это моё личное дело, как я свободное время провожу!

— Милене это скажи! — отмахнулся я. — Меня интересует исключительно вчерашняя ночь. Так много вас было?

— Зачем тебе?

— Сначала ответь.

— Человек десять, — сказал Попович как-то не слишком уверенно. — Или пятнадцать. Там ещё девчонки с педагогического подошли, я их плохо помню.

— Где пили?

— На квартире у одного из наших. Ну это потом уже. Сначала в «Синей гусенице» сидели. Это варьете.

— Всех, кто там был, знаешь?

— Петь, да что случилось-то⁈ Ты можешь толком объяснить⁈

— Нет, — спокойно произнёс я, отхлебнув чая. — Но ты же понимаешь, что я не просто так к вам на кафедру пришёл и опрос провожу!

— Там что-то стряслось, когда я ушёл? — забеспокоился Миша.

— Именно там ничего не стряслось, — уверил я его. — Более того — все, кто был на той квартире, не могли в это же время находиться в другом месте, где и вправду могло кое-что случиться. Так кто именно там был? Когда пришёл, когда ушёл?

Попович начал перечислять имена, но тут же сбился и развёл руками.

— Да всех разве упомнишь? Кто-то приходил, кто-то уходил. А может, они и не уходили, а с барышнями в спальне уединялись. Я не следил!

— А кто может знать наверняка?

— Если только Антон Пух, — предположил Нигилист без особой, впрочем, уверенности. — Мы у него на квартире постоянно собираемся, а вчера все свои были вроде.

Я изобразил задумчивость.

— Ну не знаю, не знаю. — Затем похлопал соседа по плечу. — Может, и лишнее это. Ты пока о нашем разговоре не распространяйся, нужно будет — я сам Антона опрошу.

— Как скажешь.

Миша допил чай, и я забрал у него стакан, отнёс пустую посуду в буфет.

С девочками они, значит, уединяются?

Очень интересно. И если Милене об этом говорить определённо не стоило, то отразить в отчёте майору Городцу нужно будет непременно.

Всю первую половину дня я рыскал по студгородку в поисках людей из составленного вчера списка, а ещё посетил горбольницу и раздобыл там кое-какие сведения. Личное знакомство с барышнями из регистратуры и коробка шоколадных конфет до предела упростили получение нужных выписок, зато в канцелярии Службы охраны института меня послали куда подальше, там пришлось просить о содействии Евгения Вихря.

Когда я пришёл в студсовет, Касатон Стройнович уже заканчивал передачу дел председателю, но выслушать меня он не отказался.

— Что у тебя, Петя?

— Рогоз, — пояснил я. — Ты погляди, какой у этого горячего южного человека послужной список!

Касатон взял характеристику, выданную секретарём ячейки Февральского союза молодёжи, ознакомился с ней и хмыкнул, после начал просматривать подобранные мной документы — протокол заседания товарищеского суда, вытребованные в архиве заявления двух бывших пассий аспиранта с просьбой оградить их от преследований со стороны слишком уж ревнивого кавалера и свидетельские показания о целом ряде драк.

— Налицо систематическое нарушение общественного порядка! — объявил я и протянул полученные в горбольнице выписки. — Общее количество часов временной нетрудоспособности всех участников драк я не подбивал, но сумма получается приличная.

Стройнович вытащил из верхнего ящика стола счёты и защёлкал костяшками, оценил полученный результат и вновь хмыкнул.

— Петя, а чего ты так к нему прицепился? — спросил он, пригладив тоненькие ниточки усов. — Что-то личное?

Я покачал головой.

— Нет, был сигнал.

— Анонимный? — предположил Касатон.

— Можно и так сказать, — хмыкнул я. — Источник информации я раскрывать не стану.

Мой старший товарищ вздохнул и спросил:

— И что ты предлагаешь? Публичную порку устроить?

Я покачал головой.

— Мне сейчас за двоих работать придётся, не до того просто будет. Давай в оперчасть материалы вернём в связи со вновь открывшимися обстоятельствами? Если ты вчерашним числом заключение подпишешь, я договорюсь, чтобы дело обратно забрали.

В иной ситуации Стройнович у меня на поводу бы точно не пошёл, а так махнул рукой.

— Делай!

Я сел за печатную машинку и только заправил в неё лист, как распахнулась дверь и к нам заглянул Вадим с кафедры феномена резонанса.

— Не помешаю? — проформы ради уточнил он, входя. — Салют, Касатон! Петя, виделись.

— С чем пожаловал? — поинтересовался Стройнович, отвечая на рукопожатие.

— Да вот завелась паршивая овца, понимаешь! Держи!

Касатон листки брать не стал, покачал головой.

— С этим уже не ко мне.

— Я обещал вчерашним днём зарегистрировать, — сказал я. — Вадим, оставляй!

— Нет ну ты скажи, какую бурную деятельность развил! — покачал головой Стройнович и повторил за мной. — Да, оставляй, Вадим. Гляну. — А когда мы вновь остались в кабинете вдвоём, он усмехнулся: — Тоже сигнал был?

— Именно! — подтвердил я и пояснил: — Сосед мой там учится.

— И что теперь с этой писулькой делать? Вадим понятно — он задницу свою прикрыл, да только у нас полномочий вмешиваться нет. По уму надо отказ в принятии к рассмотрению писать.

— Это неконструктивно! — покачал я головой. — Лучше мы Палинскому рекомендуем на этот момент внимание обратить. А то у них и посещаемость снижается, и успеваемость падает.

Касатон уставился на меня во все глаза.

— Мы. Рекомендуем. Палинскому. — Он произнёс эту фразу с выражением, делая длинные паузы между словами. — Петя, ты сегодня кровожаден как никогда! Профессор же этого Пуха… — Стройнович осёкся и задумчиво повторил: — Пуха, Пуха…

— Вспомнил, да? Это беглец на фронт, которому мы отсрочку наказания согласовали. Чуть ли не единственному, заметь! А он вон как себя проявил! Вот ещё немного покутит, и начнётся разбор полётов, будем иметь бледный вид.

— Отсрочку ему до конца первого семестра дали, так? — уточнил Касатон, задумчиво потирая переносицу. — По итогам сессии ему новое ходатайство подавать придётся, и Палинский после нашей писульки его точно не подпишет. А если даже и подпишет, у моего преемника будет железобетонное основание в новой отсрочке отказать, и второй семестр товарищ Пух проведёт в учебном центре ОНКОР.

— Как-то так, да.

— Не уверен, что это правильно, но чёрт с тобой, Петя! Готовь бумаги вчерашним числом, я подпишу.

— Спасибо, Касатон! Ты настоящий друг.

— Ничего-ничего! Сева тебе устроит весёлую жизнь. По струнке у него ходить будешь!

— Не сыпь мне соль на рану, а? — попросил я и взялся печатать.

Последние три месяца Александр Малыш проводил тренировки исключительно на полигоне, но никто из нас, несмотря на приход в Новинск минусовых температур, против этого не протестовал. Не могу сказать, будто ряд случившихся осенью… инцидентов был столь уж серьёзен, но замена большей части остекления спортивного зала, пусть даже и в складчину, удовольствие не из дешёвых — уж проще немного помёрзнуть, чем свои кровные от сердца отрывать. Иначе никак: от чистого рукопашного боя и противодействия неструктурированным воздействиям мы перешли к работе с полноценными конструкциями, а при их разрушении энергетические выбросы случались слишком часто, чтобы инструктор успевал гасить их все до одного.

Преимущественно мы ломали чужие защитные конструкции и удерживали от разрушения собственные, но никто не запрещал и решить поединок старым добрым мордобоем — по сути, мы вернулись к тому, чему нас учили на курсах в комендатуре, только на принципиально ином уровне.

На самоконтроль подопечных Малыш не полагался и привлёк себе в помощь двух инструкторов из аналитического дивизиона, только поэтому, наверное, обычно и обходилось без травм. Синяки и ушибы за таковые не считались. В промежутках между поединками мы тоже не филонили: подтягивались и отжимались, отрабатывали удары на боксёрских мешках, а броски на товарищах. Работали и в парах, и двое против одного, а того же Матвея Пахоту частенько пытались заломать и втроём-вчетвером. Ну а я помимо всего прочего разбирался с малой полусферой искажений.

Получалось не очень. Честно говоря, вне состояния резонанса — не получалось вовсе, ибо малой она лишь именовалась, а по факту была полноценной структурой, и если шаровую молнию и кинетический экран я освоил относительно быстро, то здесь у меня натуральным образом начинали заезжать шарики за ролики, до того много параметров приходилось одновременно удерживать в голове.

Только это не повод отказываться от тренировок. Дам слабину, и остальные сразу в отрыв уйдут. Это сейчас они конструкции осваивают, а ещё немного и полноценные структуры изучать начнут. Им-то проще, им-то гипнокодами нужную информацию в голову вложат. На блюдечке всё преподнесут.

Ну да — от такого рода ускорения учебного процесса никто после известных событий отказываться не стал, благо вскрылось всё в летние каникулы. Насколько я знал, в авральном режиме были проверены и при необходимости откорректированы все пакеты гипнокодов, а помимо этого включили в обязательный набор несколько новых: какие-то чистили от мусорных кодов подсознание, какие-то делали оператора невосприимчивым к активирующим их сигналам. В кои-то веки в ректорате прислушались к Пауку и решили не стричь всех под одну гребёнку. На радостях доцент мне четвёрку на пересдаче поставил, кроме билета даже ничего толком не спрашивал больше.

Задействовав адаптивную технику, я потянул в себя сверхсилу и начал упорядочивать потенциал, делая его невосприимчивым к активному излучению Эпицентра. Накопил два десятка мегаджоулей, обратился к намертво зазубренным командам и, будто тяжеловес неподъёмную штангу, вытолкнул из себя энергию, но не просто так, а по каналам формируемой структуры.

Пространство исказилось, вокруг меня расправились силовые экраны, заколыхались энергетические жгуты, протянулись стянутые узлами каналы. Есть контакт!

Хлопнуло! Вспыхнуло! Земля вокруг покрылась оплавленной корочкой!

Зараза, и минуты не продержался! А ведь чувствовал, что в этот раз точно получится!

Кто-то зааплодировал, кто-то засвистел, ну это как водится — развлечься за чужой счёт у нас завсегда готовы. Ладно хоть ещё из-за дрянной погоды сегодня на полигоне не было студентов.

— Стабильность признак мастерства! — заржал Митя Жёлудь.

— Идите вы! — отмахнулся я, не принимая смешки близко к сердцу. В конце концов, в состоянии резонанса эту конструкцию контролирую с каждым разом всё лучше, а в Новинске меня ещё и активное излучение Эпицентра сбивает.

Вот-вот! Всё дело в излучении!

— Мы пойдём, — кивнул Максим Бондарь. — Но ты тоже давай с нами. Все идём в кабак!

— Чего это ещё?

Макс расплылся в самодовольной улыбке.

— Я назначение в Пограничный корпус получил!

Митя Жёлудь склонился к моему уху и тихонько шепнул:

— Не получил, а выплакал!

Он определённо знал о назначении заранее, а вот для остальных это известие стало столь же неожиданным, как и для меня.

— Ого! — присвистнул Илья Полушка. — И на какую границу отправят?

— Не знаю пока, — пожал плечами Бондарь. — В конце месяца в столицу на курсы повышения квалификации поеду, а там видно будет.

— Старшего вахмистра дадут? — уточнил Сергей Клевец.

— Дадут, — подтвердил Макс.

Карл вздохнул, и я пихнул его в бок.

— Ты-то чего вздыхаешь, товарищ без пяти минут кандидат-лейтенант?

— Да не в звании дело! У нас сейчас преддипломная практика начнётся, потом защита и сразу распределение. Маринка предлагает на кафедре остаться, а у меня учёба уже вот где сидит! — Он для наглядности указал себе на горло. — Я в армию хочу! В СЭЗ!

Все вперёд нас двинулись с полигона в спорткомплекс, так что я с ухмылкой спросил:

— А Маринку, значит, больше не хочешь? Ей-то ещё учиться и учиться.

— Ой, не трави ты мне душу! — разозлился здоровяк. — Уже всю голову сломал, как быть!

— Отслужи пару лет в корпусе, — предложил я.

— Пустая трата времени!

— В особом-то дивизионе?

— Ну… — протянул Карл. — Так-то нет. Но возьмут меня туда?

— Не боись, я за тебя словечко замолвлю.

— Очень смешно!

В спорткомплексе мы надолго не задержались, никто даже в душе не завис: не так уж и холодно сегодня на улице было, не успели толком замёрзнуть — всё же не на одном месте стояли, двигались постоянно.

Вопреки обыкновению Матвей Пахота сегодня решил составить нам компанию, Митя по такому случаю не удержался и залез ему под кожу:

— Неужто Варенька не заругает?

Громила снисходительно глянул в ответ и положил свою лапищу на плечо пареньку; того аж перекосило.

— Перевод товарища не грех отметить, не дурная пьянка, чай! — веско произнёс он, и Митя проявил благоразумие, оставил здоровяка в покое.

После тренировок мы изредка захаживали в кафе «Под пальмой» и раньше, но в столь пёстром составе прежде там не появлялись ни разу: Бондарь, Полушка и Клевец были в форме бойцов ОНКОР, китель Пахоты отмечали нашивки сержанта милиции, а пиджаки всех остальных — значки студентов РИИФС. И Мити Жёлудя в том числе. Его зачислили сразу на второй курс, благо за плечами у протеже Городца была не только спецподготовка, но и оконченное экстерном среднее специальное энергетическое училище.

Мы сдвинули два стола, и Макс заказал всем по кружке пива. От выпивки отказался только Матвей, он остановил свой выбор на чае.

— Варенька заругает? — повторил свой вопрос Жёлудь, благоразумно расположившийся на противоположном от громилы конце стола.

Тот спокойно покачал головой.

— Я, Митенька, с выпивки дурею и контролировать себя перестаю. А шуток так и трезвый не понимаю.

— Понял-понял! Молчу!

Пока несли пиво, я обменялся взглядами с Бугром и Занозой, но те играть в гляделки оказались не расположены, сразу расплатились и ушли. Жалоб на них после возвращения из учебного центра ОНКОР не поступало, да и с Северяниным они отношений, насколько я знал, больше не поддерживали. То ли всерьёз разобиделись на него, то ли он сам окончательно променял старых дружочков на участие в студенческом самоуправлении и миниатюрную блондиночку, с которой так и продолжал крутить роман.

— Как думаете, будет война с Суомландией? — спросил вдруг Карл. — В газетах пишут, переговоры о территориальном размене зашли в тупик!

— Хорошо бы с ними поквитаться, — вздохнул Сергей Брак, — но мы сейчас свои позиции в Закасизье восстанавливаем, не до того.

— Никаких позиций мы не восстанавливаем! — рубанул по столу Илья Полушка. — Мы приняли во внимание волеизъявление трудящегося класса и пришли защитить пролетариат от угнетения со стороны Султаната и местных реакционных кругов!

— А ещё там есть нефть… — будто между прочим отметил ассистент Альберта Павловича и приложился к кружке с пивом.

Карл покачал головой.

— Думаю, дело не только в ней. Мы ведь ещё и единоверцев защищаем, а это большой плюс в отношениях с церковью!

— Каких ещё единоверцев? — недоумённо уставился на него Митя. — Откуда они там?

Здоровяк постучал себя пальцем по лбу.

— Ну ты вообще! А Хайк и Сакартвело как же?

Приятели-пролетарии тут же обвинили Карла в политической незрелости, тот в долгу не остался и попенял им на отсутствие кругозора и общую зашоренность. Но это — обычное дело, это — как всегда.

Макс Бондарь участия в споре не принимал, сидел и тихонько цедил пиво. Митя Жёлудь толкнул его в плечо.

— Ты чего такой скучный? На повышение идёшь! Радоваться надо!

— Да просто неопределённость расслабиться не даёт. Всё ж ещё переиграть могут!

— Приказ на руках есть? Ну и чего ты тогда?

— Ну вот схлестнутся наши всерьёз с Султанатом, и отменят все переводы. Скажешь, не может быть такого? То-то же!

Бондарь поднялся из-за стола и двинулся к уборной, а Митя перебрался поближе ко мне.

— Неопределённость у него, как же! Да это Вяз перевод выбил! Он в штабе Пограничного корпуса сейчас. Слышал?

— Слышал, — подтвердил я.

— А о том, что Вяз к себе и Малыша звал?

Вот это стало новостью, но удивления я не выказал, лишь небрежно спросил:

— Малыш отказался, надо понимать?

Митя ограничился кивком, поскольку в этот момент к нам пересел Сергей Брак. Ассистент Альберта Павловича выставил перед собой три кружки с пивом и предложил угощаться, после чего негромко произнёс:

— В последнем улове попалось кое-что интересное.

Мы посмотрели на него в ожидании продолжения. С расспросами спешить не стали по той простой причине, что речь точно шла об одном из конспектов с описанием сомнительных практик или киноплёнке с самопальными гипнокодами. Такого рода материалы до сих пор изымались у несознательных студентов по нескольку штук в день, а студенты сознательные и вовсе сдавали это добро пачками. Специалисты не успевали анализировать их, отчёты приходили на кафедру кадровых ресурсов с задержкой в неделю, а нередко и в две. Полгода минуло с тех пор, как на заседании студсовета впервые этот вопрос подняли, а проблема до сих пор не решена. Такое впечатление — море вычерпать пытаемся.

Митя хлебнул пива, я последовал его примеру, Сергей надулся.

— И никаких предположений не будет? — спросил он с нескрываемым раздражением.

Я хмыкнул и указал на Жёлудя.

— Он что-то нарыл и тебе напрямую передал.

— С чего ты взял? — удивился Брак.

— Да просто через меня давно уже ничего принципиально нового не проходило.

Ну да — пусть поток самиздата и не оскудевал, но процесс выискивания в нём оригинальных разработок чем дальше, тем сильнее напоминал попытку намыть золотой песок. Самородков и вовсе давно уже не попадалось — в первые месяцы все выбрали. Точнее — всех. В ректорате, такое впечатление, и не подозревали даже, сколько талантливых разработчиков на непрофильных факультетах учится. Но доморощенными гениями занимались на кафедре кадровых ресурсов, а Сергей затеял этот разговор точно неспроста — не иначе ниточка повела куда-то за пределы родных пенатов. Это как раз Митин профиль, точнее, его кураторов из контрольно-ревизионного дивизиона.

— А вот и не угадал! — расплылся Митя Жёлудь в довольной улыбке. — Ничего я ему не давал!

— Не совсем так. — Сергей Брак улыбнулся ещё даже более самодовольно. — Помнишь структуру, которая якобы позволяет видеть сквозь одежду?

Жёлудь чуть пивом не поперхнулся от изумления, да я и сам озадаченно хмыкнул. Тот пакет гипнокодов улучшал восприимчивость оператора к инфракрасному излучению, а ещё сплетал в единое целое тепловидение и сканирование пространства активным энергетическим излучением. Как говорили, вкупе с малой толикой самообмана результат в ряде случаев оказывался весьма близок к обещанному, вот только при наличии латентных способностей к ясновидению риск эпилептического припадка зашкаливал за все разумные пределы.

— Ага! — вскинулся Митя. — Получается, не из-за криворукости разработчика людей корёжило! — решил он и присвистнул. — Во дела!

— Пока непонятно, — покачал головой Сергей. — Другое интересно: изъятая в училище киноплёнка была записана не в кустарных условиях!

— Получается, её извне вбросили? — предположил Митя и азартно подался вперёд. — Преднамеренно!

— Не факт, — хмыкнул я. — Это у студентов имеется возможность институтское оборудование использовать, в училище ничего такого нет. Разработать и собрать пакет кодов там какой-нибудь умник ещё мог, а вот в подготовке киноплёнки без посторонней помощи ему было никак не обойтись.

— Именно! — прищёлкнул пальцами Сергей. — Зацепка так себе, отрабатывать её станут в последнюю очередь, если вовсе станут, так почему бы нам не проявить инициативу?

— Завтра со знакомыми поговорю! — пообещал Митя.

У него даже глаза загорелись, а вот я только вздохнул.

Инициатива — это палка о двух концах. Сначала одним прилетит, потом ещё и другим наподдадут, чтобы неповадно было.

Так вижу.