Ночная свежесть напоминала о том, что конец лета не за горами. На смену жаре и неторопливости пришел легкий ветерок, прохладный, как выстиранные простыни. Кестрель стояла в конюшне и кормила Ланса морковкой, а вскоре обещала принести ему яблок.

— Скоро, скоро, — сказала Кестрель.

Интересно, замечают ли лошади смену времен года? Следят ли за тем, как яблоки спеют на деревьях? Считают ли дни и годы? Или для них есть только «сейчас» и нет никакого «тогда»? Значит, и в слове «скоро» они тоже не увидят смысла.

Она собиралась съездить к отцу. Расспросить его о детстве. Некоторые воспоминания так и не восстановились. Арин не мог рассказать ей о том, чего сам не знал. Кестрель хотела спросить у отца: «Когда ты подарил мне Ланса? Какое было мое первое слово? Сберег ли ты мои молочные зубы или няня зарыла их в землю, как делают гэррани? Какой я была? И каким был ты со мной? А с мамой?»

Кестрель была уверена: не на все вопросы она знала бы ответы, даже если бы с ее памятью ничего не случилось. Со временем многое забывается. Потом ей в голову пришло, что отец, возможно, тоже не помнит таких мелочей — или просто не захочет отвечать, или попытается обменять свои воспоминания на кинжал. В итоге у Кестрель не хватило духу поехать в тюрьму.

— Ты съездишь, когда будешь готова, — сказал Арин, когда она призналась ему в этом.

— Я думала, это время уже пришло.

— Это не порез и не ссадина. Никто не знает, как долго заживают душевные раны.

Потом она заметила, что у Арина почернели ногти. Он то и дело совал руку в карман, будто желая убедиться, что некий предмет все еще там. Кестрель велела себе не строить догадки, но удержаться было невозможно. Ее лицо озарилось теплой улыбкой. Арин с досадой прикрыл глаза:

— О боги, от тебя ничего не скроешь, верно?

— Я не нарочно.

— Хитрюга. Сейчас ничего не получишь. Жди Нинаррит.

Время словно искривилось. Ей казалось, будто кольцо уже у нее на мизинце — самом беззащитном пальце.

— Оно простое, — поспешил добавить Арин.

— Мне понравится.

— Будешь носить?

— Конечно.

— Не снимая?

— Да, — заявила Кестрель, — но только если ты научишь меня ковать, чтобы я могла сделать для тебя что-то похожее.

Она погладила коня на прощание. Стояла глубокая ночь. Кестрель вышла из конюшни. На темной лужайке мерцали светлячки. Кестрель вспомнила, как посмотрел на нее Арин, когда она попросила его показать, как сделать кольцо. Воспоминание об этом разговоре светилось в душе, точно светлячок. Глядя на их огоньки, Кестрель подумала о том, как светлячок то исчезает, то снова возникает, потом опять тает в ночной тьме — и опять вспыхивает. Когда он не светится, кажется, что его нет. А он есть.

Ночной бриз всколыхнул занавеску. Спальня Арина — Кестрель удивилась, осознав это, — уже казалась ей совсем привычной. Он лениво гладил ее по животу, выводя круги пальцами. У Кестрель в голове царила блаженная пустота. Арин снова улегся, подперев голову рукой.

— Я тут подумал. Есть кое-что, чего мы еще не делали.

Голову тут же заполнили разные мысли. Кестрель приподняла бровь. Арин склонился и прошептал ей на ухо.

— Точно, — рассмеялась она. — Давай.

— Сейчас?

— Сейчас.

Они накинули халаты, схватили лампу со столика и босиком пробежали через покои, а потом и через дом, торопясь и с трудом сдерживая смех. Они не смотрели друг другу в глаза, опасаясь, что безудержное веселье немедля вырвется наружу. Пробежав вниз по лестнице, Кестрель с Арином добрались до приемной и плотно закрыли дверь.

— Мы перебудим весь дом, — сказала Кестрель.

— И как же мы это провернем?

Она подвела Арина к фортепиано:

— Очень просто.

Тот положил ладонь на крышку инструмента, как будто музыка уже звучит и он пытается уловить ее вибрацию. Арин откашлялся:

— Я что-то немного нервничаю.

— Ты уже как-то пел для меня.

— Это другое.

— Арин. Я так давно об этом мечтала.

Ее слова успокоили его. Предвкушение чего-то прекрасного наполнило сердце Кестрель, как аромат цветов — сад под дождем. Она села за фортепиано и положила руки на клавиши:

— Готов?

Арин улыбнулся:

— Играй.