Кестрель мчалась во весь опор. Прижавшись к шее коня, она гнала его галопом по главной дороге, что вела от Эррилита на юг. Перед ее глазами стояла карта с неровным крестиком, обозначавшим перевалочный пункт в лесу в двух лигах от лагеря генерала. Рошар принес ей карту вместе с опознавательным знаком разведчицы. И вот Кестрель уже в пути. Топот копыт. Взмыленная шея коня. Бледный свет луны. Трудно разглядеть трещины и ямы на дороге. Если лошадь споткнется на такой скорости, то непременно сломает себе что-нибудь и скинет всадницу. Упав на плиты, Кестрель разобьется.

Она пришпорила коня еще сильнее. До утренних сумерек оставалось всего несколько часов. Когда небо посветлеет, Кестрель уже не сможет выдать себя за пойманную ими разведчицу. Мимо проносились черные силуэты деревьев. В горле пересохло, губы стали солеными от пота. Кестрель вспомнила, как рука Арина скользнула вниз по ее заплетенным волосам, вспомнила его взгляд.

Внезапно деревья остались позади, сменившись травой. Вдоль лугов конь пошел более резво. Казалось, они скачут по черным волнам. Вдалеке виднелось темное пятно леса. Теперь нужно на запад. Свернуть с дороги. Легким галопом пересечь луг и добраться до леса. Наконец Кестрель пустила коня шагом, бока жеребца ходили ходуном. Она пригнулась, чтобы не зацепиться за ветку. Деревья здесь росли густо, тропы не было. Вглядываясь в тени, Кестрель осторожно пробиралась через лес, пока не решила, что ехать верхом больше нет смысла.

Только привязав коня (увы, ручейка нигде не было слышно, а Кестрель не хотелось бросать взмыленное, усталое животное без воды), она наконец почувствовала медленно подступающий страх, тяжелый, как камень. Кестрель никак не могла его прогнать. Она была уверена, что сумеет справиться с собой, когда просила Арина положиться на нее. В его объятиях Кестрель почувствовала, что он действительно ей доверяет. Но теперь, когда она пробиралась по лесу одна, страх словно сковал ее.

Кестрель остановилась, запрокинула голову и посмотрела на яркие звезды. «Видишь, какие они храбрые, — раздался в ее голове голос отца; генерал сказал ей это, когда она была совсем маленькой. — Яркие и неподвижные. Эти звезды — солдаты, которые будут сражаться до последнего». Кестрель почувствовала, как к горлу подступает гнев. Даже звезды будили воспоминания. «Не трать время, — велела себе Кестрель. — Вперед».

Она побежала по лесу. Из горла вырывалось хриплое дыхание. Никаких чувств не осталось. Кестрель помнила лишь крестик на карте, до которого надо добраться, пока не закончилась ночь.

Пришло время сов. Последний виток ночи, последние минуты перед рассветом, когда еще можно поохотиться. Кестрель перешла на шаг. Ноги дрожали. Она отпила воды из фляжки, которая висела на ремне, перекинутом через плечо, и сплюнула. Больное колено немного ныло, но Кестрель удивленно осознала, что за прошедшую неделю успела набраться сил. Дни, проведенные в седле, укрепили ее ноги. Бежать было даже приятно. Но эта мысль потянула за собой воспоминание о тундре, где ее подвело собственное тело. С какой радостью она открыла ворота лагеря! Но потом — погоня, подкосившиеся ноги, грязь, веревки, стянувшие запястья, чужие руки, разорвавшие платье на спине. Кестрель закрыла фляжку крышкой. И снова побежала.

Небо из черного уже стало темно-синим, когда среди деревьев мелькнул оранжевый огонек. Свет фонаря.

— Да здравствует… — попыталась подать голос Кестрель, пробираясь через заросли, тяжело дыша. Воздуха не хватало. Она прокашлялась и снова крикнула: — Да здравствует император Ликиан, Генерал Волчьей Стаи, отец сотни тысяч воинов.

Это был его официальный титул, как в армии, так и в политике. Хотя император лично не участвовал в войне со времен завоевания Гэррана, он сохранил за собой звание первого генерала и был единственным, кто стоял выше отца Кестрель.

— Алис? — раздался голос офицера, который приподнял фонарь.

— Не подходите, командир.

— Что с твоим голосом?

Кестрель отыскала в кармане опознавательный знак.

— Ловите. — Она подбросила жетон в воздух.

Судя по всему, офицер поймал его, звука удара о землю Кестрель не услышала. Свет фонаря приблизился. Лица мужчины Кестрель пока не видела, только высокий широкоплечий силуэт, идущий ей навстречу. Кестрель закашлялась.

— Нет, пожалуйста, не двигайтесь! Мне плохо.

— Пойдем в палатку, доложишь сведения и отдохнешь.

— Нет, я заразилась. Какая-то восточная болезнь. Ее принесли варвары. Боюсь заразить вас.

Офицер замер.

— Что за болезнь?

— Начинается с кашля. — Кестрель надеялась, что это поможет объяснить, почему ее голос звучит иначе. — Потом появляются волдыри и язвы, из которых сочится гной. Я не сразу поняла, что в одной из повозок трупы. Подобралась к лагерю и заглянула в обоз, чтобы оценить их припасы. — Так странно было снова говорить по-валориански. — Мятежники надеются выдержать осаду. Они собираются закидать нас со стен трупами, чтобы заразить нашу армию. У них самих как будто иммунитет.

— Тебе надо к врачу. — В голосе офицера зазвенело искреннее беспокойство. — Мы тебя изолируем.

— Прошу вас, позвольте мне и дальше трудиться во имя победы. — Кестрель оживила призрак прежней себя, той, кем была в детстве. Малышки, которая так хотела стать воительницей и заслужить одобрение отца. Кестрель заговорила ее словами: — Пока я еще держусь на ногах и могу добывать сведения. Мое единственное желание — принести славу империи.

Офицер помедлил, но потом произнес:

— Да увенчает тебя слава. — Эту фразу говорили солдату, когда он брал на себя задание, в конце которого его ждала верная смерть.

Валорианец помолчал, переступая с ноги на ногу. Небо как будто посветлело, но Кестрель сказала себе, что ей только так кажется. Рассвет не мог наступить так резко, за пару ударов сердца. Это страх сбивает ее с толку.

— Что ж, докладывай, — велел офицер. — Сколько их?

— Тысяча солдат, может, полторы. — На самом деле Рошар привел к Эррилиту вдвое больше.

— Каков состав?

— Конницы мало, в основном пехота. — Это была правда. — Похоже, очень молодые воины. — Тоже правда. — Солдаты неопытные. — А вот здесь Кестрель солгала. — Легкие пушки, их не очень много. — Увы, это тоже правда. — Между дакранами и гэррани есть некоторая напряженность. — В меньшей степени, чем боялась Кестрель. — Споры о том, кому командовать. — Неправда. Однако порой Кестрель замечала, как Рошар задумчиво, с сомнением смотрит на Арина, будто тот вот-вот обернется неведомым чудовищем, которое однажды разорвет оболочку и вырвется наружу. На самом деле на него так смотрели почти все.

— Расположение? — продолжил спрашивать офицер.

— Сейчас, полагаю, уже добрались до поместья.

— Расскажи, какие в войске подразделения, как расставлены.

Кестрель ответила, радуясь, что ей, похоже, поверили. Все вышло проще, чем она ожидала. Нужно было лишь перемешать правду с ложью и выложить их, точно дощечки, так, чтобы этот человек прошел по ним и ничего не заметил. Но когда Кестрель договорила, последовало затянувшееся молчание.

— Алис, — произнес офицер, — откуда ты?

Она притворилась, что не поняла вопроса:

— Прямиком из лагеря мятежников.

— Я не об этом. Откуда ты родом?

Ее уверенность испарилась. Он что-то подозревает. Кестрель ничего не спросила о разведчице, просто схватила карту с опознавательным знаком и ускакала.

— Разве вы не знаете? — осторожно ответила она.

— Напомни.

Фонарь светил достаточно ярко. Офицер заметит, если она потянется к кинжалу. Кестрель замерла, а потом решила рискнуть:

— Я выросла в колонии. — Вероятность угадать высока: почти вся империя состоит из колоний.

— Но в какой именно?

Кестрель снова зашлась тяжелым, влажным кашлем, пытаясь выиграть время и что-нибудь придумать.

— Я из этих мест. — Разведчики, которых отправили в Гэрран, должны были знать здешний язык. Желательно еще и ориентироваться на местности. Эта разведчица — Алис — довольно молода, как сказал Рошар. И служит в разведке недавно, раз так легко попалась. Если генерал отправил на такое задание неопытную девчонку, значит, у нее есть другие преимущества. Например, знание местности.

— Я тоже жил здесь, — мягко отозвался офицер.

— Да, командир. — Сердце Кестрель колотилось как бешеное.

— Вырос на ферме к западу отсюда. — Он сделал шаг ей навстречу.

Кестрель не сдвинулась с места. Пока офицер еще не мог разглядеть черты ее лица, по крайней мере, она его лица не видела. Но теперь Кестрель обратила внимание на легкий акцент офицера. Она бы тоже так говорила, если бы отец не нанял учителей, которые позаботились о том, чтобы от колониального произношения не осталось и следа. По-валориански Кестрель говорила как столичные придворные.

— Я хочу вернуть свой дом, — добавил офицер.

— Я тоже, — произнесла она хриплым от кашля голосом, слегка изменив произношение — так, чтобы он подумал, будто не сразу расслышал акцент. — Каковы будут дальнейшие указания? — спросила она, стараясь говорить ровно и спокойно. Сердце по-прежнему рвалось из груди.

— Возвращайся на свой участок. Я отправлю генералу твой отчет.

— Есть, — выдохнула Кестрель с облегчением.

— Подожди. — Офицер опустил фонарь на землю и отступил на несколько шагов. — Возьми фонарь.

К горлу подкатил комок страха.

— Командир?

— Возьми фонарь и покажи лицо.

— Но… — Она сглотнула. — Ведь зараза…

— Я только посмотрю. Подходить не стану.

— Риск слишком…

— Солдат, подними фонарь и покажи лицо.

«Доверься мне», — убеждала Кестрель Арина. Она вспомнила, как убедительно звучал ее голос, и попыталась вернуть эту уверенность. В голове промелькнула мысль: возможно, память затем и нужна, чтобы всякий раз мы могли заново собирать себя по частям.

Кестрель медленно подошла к фонарю, сильно наклонив голову, хотя едва ли офицер мог разглядеть ее лицо. Сама она перестала хоть сколько-нибудь различать его черты, как только валорианец поставил фонарь на землю. Кестрель закрыла один глаз: отец научил ее этой хитрости, необходимой в ночном бою при свете факелов или фонарей. Один глаз привыкает к свету, но другой ты держишь закрытым на случай, если огонь погаснет и придется ориентироваться в полной темноте.

— Я не хочу показывать лицо, — сказала она офицеру. — Болезнь меня обезобразила.

— Показывай. Живо.

Кестрель схватила фонарь и разбила его о камень. Офицер выругался. Она уже держала кинжал в руке, когда услышала, как ее противник достает меч из ножен. «Я не хочу убивать», — призналась Кестрель Арину когда-то давно. Но даже если бы она хотела, у нее ничего бы не вышло. Кестрель помнила только свои поражения. В память врезалось, как отец смотрел на нее, а она не могла дать противнику отпор — рукам не хватало сил.

— Кто ты такая?

Офицер шел на Кестрель, выставив меч, осторожно переступая и подслеповато озираясь. Его глаза еще не привыкли к темноте. Но очень скоро он будет ориентироваться и без света. Офицер арестует ее и отвезет в лагерь генерала. Начнутся допросы. Рано или поздно ее заставят ответить, найдут слабые места. Кестрель вспомнила тюрьму, ночной наркотик, грязь и боль. Она представила взгляд отца, когда ее приведут к нему. Кестрель видела эту картину так ясно, будто это происходило прямо сейчас.

Кровь застучала в ушах, внутри все сжалось. Кестрель присела, схватила горсть земли. Офицер услышал и повернулся в ее сторону. Она бросила землю ему в лицо.

«Грязная уловка, — произнес голос генерала у нее в голове. — Это недостойно». Но Кестрель была мастером именно таких выходок. Она увернулась, подскочила к офицеру со спины и воткнула острие кинжала ему под ребра.

— Какой шифр вы используете для передачи донесений? Говори.

— Ни за что.

Кестрель вонзила клинок чуть глубже.

— Я убью тебя.

Но офицер зацепил ее ногу своей и дернул. Кестрель упала на землю, тотчас поднялась, но ощутила холодное острие меча у горла.

— Теперь вопросы задаю я. — Офицер выбил кинжал у нее из рук.

Запела птица. Приближалось утро. Кестрель смутно осознала это и вспомнила о коне, которого привязала в лесу, чем обрекла на верную смерть. Она представила Арина, который наверняка так и не лег спать. Скорее всего, сейчас он сидит и смотрит на небо, на дорогу. Трава под ладонями Кестрель уже была влажной от росы.

Упершись ногами, она отползла подальше от клинка. Острие последовало за ней. Кестрель увидела, что в руках у офицера аксинакс, меч с укороченным лезвием для сражений в лесах. Она отшатнулась, в спину уперся острый камень. Кестрель почему-то подумала о фортепиано. В памяти возник музыкальный отрывок, который она уже очень давно не играла, но обожала за резкие перепады между высоким и нижним регистром. Кестрель любила скрещивать руки, будто ныряя правой в темную пропасть низких нот. Это было довольно просто. Несмотря на маленький рост, у Кестрель были длинные пальцы и руки.

Она пошарила ладонью у себя за спиной и нащупала тот самый острый камень, что ткнулся ей в спину. Кестрель размахнулась и ударила офицера по руке, в которой он держал меч. Тот вскрикнул. Клинок выпал, задел бедро Кестрель, разрезав штанину, и упал на землю. Ногу пронзило болью. Но Кестрель уже вскочила и ударила офицера камнем по лицу. Раздался хруст кости. Пальцы, сжимавшие камень, покрылись чем-то липким и теплым. Под кожаный наруч потекла кровь. Офицер повалился на землю. Кестрель отбросила камень.

Птицы совсем обезумели. Теперь их был целый хор. Рана на бедре горела, а кровь покрыла руку, точно перчатка. «Я не хочу убивать», — сказала она однажды Арину. Кестрель окунулась в воспоминание: вот она сидит в музыкальной комнате напротив него. Открытое окно слегка поскрипывает рамой. Осенний воздух дышит теплом. На столе лежат, перевернутые лицом вверх, дощечки для игры в «Зуб и жало».

У Кестрель задрожали руки. Она уже готова была потерять самообладание. И что же теперь? Ее план и так почти рухнул. Нужно спасать ситуацию. Проверить тело, убедиться, что враг не дышит. Все верно, мертв. Затем осмотреть себя. Кестрель отогнула надорванную ткань штанины. Кровь текла из раны, было больно, но вроде бы ничего страшного. Кестрель, по крайней мере, держалась на ногах. Испачканную кровью руку она вытерла о землю. Теперь палатка. Скорее. Пошатываясь, Кестрель добралась до маленького укрытия, где находились вещи офицера. Соломенный тюфяк. В клетке спит ястреб с кожаным клобуком на голове. Скамеечка и стол, где лежат документы, счеты и перо и стоит чернильница.

Кестрель кинулась к бумагам, схватив первую попавшуюся страницу, и тут же ее уронила. Человек, которого она убила, писал письмо матери. Внутри у Кестрель все сжалось. Но нужно было искать дальше. Забыть о проломанном черепе врага. Она просмотрела каждую страничку, пытаясь найти хотя бы одно зашифрованное сообщение. В валорианской армии существовало несколько систем кодировки. Нужно было понять, какой из них пользовался этот офицер. Может, Кестрель узнает шифр и что-то вспомнит, сможет разобрать послание. Но на столе ничего не было, только письмо к матери и пустые листы.

Кестрель, прихрамывая, выбралась наружу. В утренних сумерках она увидела проломленный лоб мертвеца, растекшийся глаз. Кестрель заставила себя обыскать труп и нашла офицерскую печать. Она испытала прилив облегчения — печать может пригодиться. Жаль, нет образца шифра. Кестрель надеялась, что сумеет подделать донесение. Это невозможно, глупая затея. Она не знала шифров, не имела даже понятия, как звали убитого ею офицера. Она была готова разрыдаться.

Кестрель вернулась в палатку и села на скамейку. Из пореза на ноге продолжала сочиться кровь. Нужно перевязать, но нечем. Ястреб на жердочке пошевелился, переступая с лапки на лапку. Его перья тихо шуршали, коготки царапали дерево. Кестрель, почти предавшись отчаянию, посмотрела на него. Потом ее взгляд упал на счеты — деревянные бусины на тонких металлических стрежнях, которые использовали счетоводы.

Кестрель коснулась бусины. В голове вспыхнуло воспоминание. Она открыла чернильницу, взяла чистый лист. Просмотрев письмо офицера, Кестрель поняла, как подделать его почерк. Она обмакнула перо в чернила и написала первую строчку шифра.