Арин сам не понимал, как они добрались до дома. Кестрель стало хуже. Днем ее постоянно рвало, но ночью она мучилась еще больше. Тогда он обнимал ее, и ей как будто ей становилось легче. Потом Кестрель словно накрывала волна, погружавшая ее в сон. Арин каждый раз чувствовал, как ее сознание гаснет, и малодушно радовался этому. Он знал, что не может ничем ее утешить, потому что от него она не примет никакой поддержки.

Кестрель отказалась от помощи даже тогда, когда они были уже возле дома. Летнее солнце не согрело ее. Она съежилась, кутаясь в грязное пальто, и шла так медленно, что, когда они добрались до главного входа, во двор успели высыпать едва ли не все домочадцы. Кестрель смотрела на свои неуверенно переступающие ноги, губы ее были сжаты, и Арин знал, что она заметила толпу.

Рошар подошел первым. Вопреки своему обыкновению, принц молчал. В его глазах читалось потрясение.

— Мне нужна Сарсин, — обратился к нему Арин, но кузина и так уже была здесь.

Кестрель взглянула на нее, и на секунду в ее глазах мелькнуло сомнение. Потом она оперлась на руку Сарсин, и Арин, с трудом скрыв укол зависти, застыдился своих мелочных чувств. Он поплелся за кузиной и Кестрель, не зная, чем теперь занять руки. Арин не готов был стать ненужным. В тундре он приносил хоть какую-то пользу.

Вместе они поднялись по лестнице восточного крыла к покоям, в которых Кестрель когда-то уже жила. Сарсин открыла дверь. Они вошли, и Арин вгляделся в лицо Кестрель — вдруг что-то вспомнит? Но она избегала смотреть на него. Сарсин усадила дочь генерала на первый попавшийся стул и опустилась перед ней на колени, чтобы снять изношенную обувь. Подумать только, когда-то это были изящные туфельки.

Кестрель рассматривала темноволосую макушку склонившейся Сарсин, выражение ее лица постоянно менялось.

— Ты моя служанка? — спросила она наконец хриплым голосом. В последние дни она почти ничего не говорила.

Та вздрогнула. По взгляду Кестрель было ясно: она поняла, что сказала что-то не то. Сарсин посмотрела на Арина. Он наклонился и шепотом ей все объяснил. Кузина аккуратно поставила туфли на пол.

— Да, — ответила она. — Пока я возьму на себя эту роль, если не возражаешь. — Сарсин поднялась и начала снимать с Кестрель пальто.

Ураган эмоций, который Арин держал в себе, пока они ехали через тундру, вдруг начал прорываться наружу. Что он станет делать, когда чувства окончательно выйдут из-под контроля? Если бы Арин мог привести мысли в порядок, то сказал бы, что ему передалась мучившая Кестрель болезненная дрожь.

Сарсин встретилась с ним взглядом и приподняла брови. Ее руки, раздевавшие Кестрель, замерли. Арин понимал, что она хочет этим сказать, и кивнул. Пора уходить, но он не мог даже пошевелиться.

— Арин. — Голос кузины зазвучал строго.

Он отвернулся и сделал несколько шагов к двери, но вдруг Сарсин испуганно ахнула. Арин оглянулся. Его глаза широко распахнулись. Он бросился к Кестрель раньше, чем успел об этом подумать. Арин отогнул край рубашки на ее плече и увидел красный рубец, который тянулся вниз к лопатке. Кестрель дернулась, ткань надорвалась — совсем чуть-чуть.

— Арин! — вскрикнула Сарсин.

Теперь видно было гораздо больше: такие следы он сам не раз носил на спине. Раны рассекали кожу, и Арин понял: ими покрыта вся спина Кестрель.

— Я же тебя спрашивал, — с мукой в голосе упрекнул он, — спрашивал, не ранена ли ты.

— Все зажило.

— Но тебя избили!

— Я успела забыть.

Он не поверил.

— Как это могло с тобой случиться? Почему ты скрыла от меня?

Арин заставил Кестрель подняться, обхватив ее за худенькие плечи. Под кожей не было мышц, одни кости. Арин не верил своим глазам. Неужели это все тот же мир, в котором он живет? В его мире такое было невозможно.

— Так ты ее только напугаешь, — предостерегла Сарсин.

Страх? Нет. Всем своим видом Кестрель бросала вызов: вздернутый подбородок, напряженные плечи. Кестрель вырвалась. В прорехе на рубашке мелькнул рубец, тянувшийся до самой ключицы. У Арина сжалось горло.

— Почему ты мне не сказала?

— Я не должна тебе ничего говорить.

— Кестрель, ты… Ты помогла мне. И моей стране. Неужели не помнишь? Может, попытаешься? Или давай я расскажу тебе…

Вдруг лицо Арина обожгла пощечина. Он не мог даже вдохнуть, щека горела. Ее ладонь немного задела губы. Глаза Кестрель влажно блестели, золотистые, растерянные, полные гнева. Арину было так стыдно, что он боялся вымолвить хоть слово.

— Я знаю, — мягко произнесла Сарсин, — ты хочешь помочь.

— Конечно, хочу, — прошептал Арин.

— Тогда тебе лучше уйти.

Только оказавшись в пустом коридоре, он прислонился к стене и коснулся лица в том месте, куда пришелся удар. Арин провел пальцем по влажной щеке и уставился на слезы. Они блестели на кончиках пальцев, напоминая кровь.