Мистер Джошуа Райлендс «обрел веру», как выражались люди, его окружавшие, в возрасте шестнадцати лет, когда он душой пребывал еще в состоянии «первородного греха», а телом — в штате Миссури. По правде говоря, он был обязан этим не настойчивым и страстным юношеским поискам или прозрению, — все произошло внезапно и бурно на молитвенном собрании. Кроткий и впечатлительный деревенский паренек, со своеобразным складом души, наивный и неопытный, он после первой же попойки в компании грубых приятелей очертя голову ворвался прямо на молитвенное собрание; однако никто не позвал констебля, вместо этого его радушно встретили и, терзаемого страхом и неизвестностью, отдали в руки видавшего виды проповедника, после чего он покаялся в грехах и обратился на путь истины! Арест и тюрьма едва ли могли бы повлиять на его юную душу так же сильно, как этот духовный суд, на котором он сам был обвинителем. Так или иначе, приговор был хоть и строг, зато поучителен. Он тут же порвал со своими приятелями и на всю жизнь остался предан новой вере, хотя не раз впадал в порок. Когда, по принятому на Западе обычаю, ему пришла пора оставить родительский кров и искать «новые земли» где-нибудь на дальних окраинах, он принес в одинокую, почти монашескую жизнь пионера, породившую столь сильный характер у жителей американского Запада, чувства более чем религиозные. Трудолюбивый и презирающий опасность, он жил, довольствуясь «священным словом», как он выражался, и той природой, которая его окружала, не подвергаясь соблазнам и порокам цивилизации. В конце концов он отправился в Калифорнию, но не искать золото, а осваивать новые участки, пригодные для земледелия; и, несмотря на огромные трудности и ничтожную прибыль, был доволен тем, что сохранил свое одиночество и свободу духа. Порок и цивилизация были для него синонимами, обычным состоянием суетных и безвозвратно падших людей. Вот какого человека случай свел с «Жемчужиной варьете» Нелл Монтгомери во время одной из его вынужденных поездок в цивилизованный мир на пароходе, шедшем из Сакраменто. И хотя он не имел ни малейшего представления о ее профессии, ее исповедь не испугала его, напротив, он понял это, принял как должное и сделал все от него зависящее, чтобы ее спасти. И когда эта дщерь безумия оставила гибельный путь и последовала за ним, он счел это победой, не только ничуть не постыдной, но достойной всеобщего признания. Обнаружив в скором времени, что соседи думают иначе и избегают их общества, он пригласил к себе прежних друзей своей жены, чтобы ей не было скучно, втайне надеясь, что со временем ее пример будет для них спасительным. Он не боялся дурного влияния, будучи уверен в ней, как в себе самом. Несмотря на всю свою ограниченность, он был чужд жестокого и мрачного фанатизма. Беспощадный к себе, он был трогательно доверчив к другим.

Когда он вылез из почтовой кареты и пошел по тропинке, которая вела прямиком к его дому, гроза была в самом разгаре. Ему предстояло пройти добрых две мили с тяжелым саквояжем из-за того, что жена отдала лошадь соседу, но он даже в мыслях не попрекнул ее за это. Такие поступки были свойственны ей, в ее безучастной доброте, настолько безучастной, что иногда он беспокоился, подозревая в этом ее безучастии недовольство судьбой. Он пробыл в отсутствии три дня, и после этой самой долгой разлуки со дня свадьбы ему не терпелось ее увидеть, и он спешил домой, полный любовного волнения, чувства, совершенно нового для его спокойного и уравновешенного характера.

Он шел сквозь бурю и тьму, испытывая радостное ощущение, что с каждым шагом приближается к ней, и находил почти невидную тропинку по мельчайшим признакам, доступным лишь зоркому глазу пионера. Он знал, что вон та тень справа не утес, а склон дальнего холма, что низкая ровная полоса впереди не забор и не стена, а опушка дремучего леса в миле от его дома. Но, спускаясь к лесу, он вдруг остановился и протер глаза. В лесу был отчетливо виден свет. Сперва он подумал, что заблудился и оказался у хижины лесника Мэкиннона, но, вглядевшись пристальнее, понял, что находится у самого леса, а впереди пылает костер. Наверное, это были какие-нибудь запоздалые старатели, так как погода явно не подходила для ночлега под открытым небом.

Дойдя до опушки, он увидел, что костер разложен у подножия огромной сосны, а в небольшом, вполне защищающем от непогоды укрытии приютился, видимо, всего один человек. Он стоял, выпрямившись во весь рост, у костра, и его красивая фигура, закутанная в плащ, такая живописная и романтичная, напомнила Джошуа Райлендсу, чьи представления об искусстве были почерпнуты исключительно из книг, прочитанных в детстве, картинку из приключенческого романа. Огромные черные стволы сосен, выступавшие при свете костра из окружающего мрака, служили подходящей декорацией для этой сцены, вполне годившейся для любого спектакля. На Райлендса это произвело такое впечатление, что если бы его не ждала жена и сам он не жаждал поскорей добраться до дома, который был еще в миле пути, он непременно нарушил бы уединение незнакомца и предложил ему свое гостеприимство. Человек этот, видимо, умел позаботиться о себе, да к тому же неподалеку от костра стояла привязанная к дереву лошадь. По всей вероятности, это был землемер или горный мастер — единственные образованные люди, которые иногда появлялись в тех местах.

Но то, что он увидел, взбираясь по каменистому склону к своему дому, поразило его еще больше. Окна гостиной, которые в темноте обычно казались черными и слепыми, были ярко освещены. Как и большинство фермеров, он редко пользовался этой комнатой, разве что по праздникам, когда случались гости; жена избегала ее, да и сам он теперь предпочитал столовую и кухню. Решив, что у жены гости, он порадовался за нее, но в то же время ощутил смутное беспокойство. Более того, когда он подошел ближе, то сквозь гул раскачивающихся сосен до него донеслись звуки веселой музыки. На мгновение он остановился в недоумении, как и у опушки, когда увидел костер, но это, несомненно, был его собственный дом! Он бросился к двери и распахнул ее; яркий свет из гостиной, где в давно заброшенном камине весело пылал огонь, заливал прихожую. Знакомая темная мебель, придвинутая к огню, уже не выглядела так мрачно. В комнате не было никого, кроме жены, которая перестала играть и поднялась к нему навстречу.

Миссис Райлендс с беспокойством всматривалась в удивленное лицо мужа, пока он раздевался, поставив саквояж на пол. Ее щеки разрумянились от волнения, а его замкнутое, всегда хмурое лицо, заросшее рыжеватой бородой, по-прежнему не выражало ничего, кроме удивления. Ей стало страшно: ведь иногда опасно нарушать привычки мужчины, даже когда он сам рад бы от них избавиться.

— Мне хотелось, — начала она робко, — чтобы тебе здесь было уютней в этот ненастный вечер. Я думала, ты повесишь мокрую одежду сушиться на кухне, и мы вдвоем посидим у камина после ужина.

Боюсь, что миссис Райлендс не была вполне откровенна с мужем. После ухода Гемлина она нервничала и не находила себе места; приступы уныния сменялись лихорадочным оживлением, она то внимательно рассматривала свои платья, то, повинуясь внутреннему порыву, спешила вниз, чтобы в который раз распорядиться насчет ужина для мужа или произвести уже упомянутую нами перестановку мебели в гостиной. Всего за несколько минут до его прихода она украдкой снесла вниз ноты и убрала сборники гимнов, а затем с застенчивой улыбкой вынула из кармана колоду карт и спрятала ее за вазой на камине, из которой уже убрала сухие листья.

— Я думал, что у тебя гости, Эллен, — сказал он серьезно, целуя ее.

— Нет, — отозвалась она быстро. — То есть… — Она запнулась, неожиданно почувствовав, что краснеет. — Сюда… на кухню… заходил один человек… У него захромала лошадь, и он просил другую. Но вот уже час, как он ушел, а в гостиную он не заходил… во всяком случае, после уборки. Так что я была одна.

Она покраснела еще сильнее прежнего, и ей стало немножко страшно. Впрочем, для этого не было причин. Не предупреди ее Джек, она охотно рассказала бы все мужу. Она никогда не краснела перед мужем за свое прошлое, с какой же стати ей краснеть сейчас, да еще из-за Джека! При этой мысли она даже засмеялась натянутым смехом. Боюсь, эта маленькая, видавшая виды женщина считала естественным убеждение ее мужа, что если б Джек или кто-нибудь другой явился сюда в качестве тайного любовника, она и не подумала бы краснеть. И все-таки, несмотря на всю свою опытность, она и не подозревала, что краснеет потому, что из всех людей именно Джеку призналась в своей любви к мужу. Он, конечно, заметил, что она покраснела, но отнес это за счет ее волнения. Втащив его в комнату и усадив перед камином, она опустилась на колени и хотела стянуть с него тяжелые резиновые сапоги. Он, однако, не дал ей это сделать, снял их сам и отдал ей, а она принесла ему из кухни домашние туфли. Теперь на его суровом лице появилась улыбка. В комнате, безусловно, стало уютней и веселей. И все же эти перемены немного беспокоили его: не означали ли они отказ от благодатного самопожертвования, которому она не изменяла до сих пор?

За ужином, который Джейн подала в мрачную столовую, мистер Райлендс, занятый мыслями о происшедших в доме переменах, не обратил внимания на то, что девушка прислуживала ему с сочувственным видом, а хозяйке подавала с подчеркнутой холодной вежливостью. Однако это не ускользнуло от внимания миссис Райлендс; каким-то чутьем, которым женщины безошибочно понимают друг друга, она угадывала, что служанка переменила свое отношение к ней со времени внезапного ухода Джека. По мнению Джейн, она сама приятно провела время с Джеком, лишив девушку этого удовольствия, а потом его выставила! Джошуа поблагодарил жену за соус, и ей пришлось скрепя сердце признаться в своей забывчивости; когда же она выходила из комнаты, Джейн так многозначительно покачала головой ей вслед, что даже муж не мог этого не заметить. Она нервно засмеялась.

— Кажется, Джейн на меня злится за то, что я лишила ее приятной компании, когда выпроводила сначала этого неизвестного, который ей приглянулся, а вслед за ним почтальона, — шутливо заявила она.

Мистер Райлендс, однако, даже не улыбнулся.

— Боюсь, — медленно ответил он, — что ей здесь скучно, она разделяет с нами все тяготы жизни вдали от людей, но не получает в отличие от нас никакого духовного удовлетворения.

Но когда супруги, поужинав, уселись в гостиной перед камином, этот случай был забыт. Миссис Райлендс принесла мужу кисет и трубку. Он в нерешительности оглядел строгие стены комнаты, так как имел обыкновение курить на кухне.

— Кури здесь, — сказала она с неожиданной решимостью в голосе. — Почему мы должны беречь эту комнату для гостей, которые никогда не приходят? Это просто глупо.

Мистеру Райлендсу это показалось справедливым. Кроме того, огонь в камине придал комнате менее суровый вид. После нескольких затяжек он задумчиво посмотрел на жену.

— А почему бы и тебе не свернуть сигарету, — так, кажется, их называют? Вот табак, можно достать и бумагу, если хочешь.

— Ну что ж. — Она испытующе посмотрела на него. И вдруг спросила: — Почему ты подумал об этом? Ты ведь никогда не видел, чтобы я курила!

— Никогда, — согласился он. — Но эта самая мисс Клиффорд, твоя прежняя знакомая, курит, вот мне и пришло в голову, что, может быть, ты тоже скучаешь без этого.

— Откуда ты знаешь, что Тинки Клиффорд курит? — быстро спросила она.

— Она курила, когда была здесь.

— Ненавижу, когда курят, — отрезала она.

Мистер Райлендс одобрительно кивнул головой и продолжал задумчиво посасывать трубку.

— Джош, ты встречался с ней после этого?

— Нет, — ответил он.

— И с другими, вроде нее, тоже?

— Нет, — сказал он с удивлением. — Видишь ли, я познакомился с ней ради тебя, Эллен, чтобы вы могли повидаться.

— Хорошо, но только в другой раз этого не делай. Обещай мне! Не хочу их видеть. — Она взволнованно подалась вперед.

— Но, Эллен… — попробовал он возразить.

— Я знаю заранее все, что ты собираешься сказать, но, пойми, они мне не нужны, и ты им не нужен, никому, кроме меня, ты не нужен, вот и все!

Мистер Райлендс молчал и задумчиво улыбался.

— Джош!

— Что?

— Когда мы встретились в тот вечер на пароходе, ты… я… — Она поколебалась. — Ты заговорил со мной, потому что я плакала?

— Я понял, что у тебя скверно на душе, это было видно.

— Да, конечно, это было видно, ведь я не успела ни переодеться, ни причесаться, и на мне было это кошмарное зеленое платье, которое мне никогда не шло. Скажи, ты заговорил со мной только потому, что я так ужасно выглядела?

— Я видел только твою страждущую душу, Эллен, и решил, что тебе необходимы участие и помощь.

Она молча наклонилась, взяла кочергу и стала рассеянно тыкать ею между прутьями каминной решетки.

— А если бы на моем месте оказалась другая, если б она тоже плакала и была в ужасном виде, ты и с ней заговорил бы?

Эта мысль застала мистера Райлендса врасплох, но для него, как и для большинства мужчин, логика была превыше всего.

— Думаю, что да, — произнес он медленно.

— И женился бы на ней?

Она загремела кочергой по прутьям, словно стремясь заглушить роковой ответ.

Мистер Райлендс любил свою жену, но ему льстило думать, что правду он любит еще больше.

— Если б это было необходимо для ее спасения, безусловно, — сказал он.

— Даже на Тинки?

— Она никогда не дошла бы до такого раскаяния.

— Много ты знаешь! Таким девицам что плакать, что смеяться, все едино. Ну да ладно! Я, наверное, тогда на самом деле ужасно выглядела.

Тем не менее ответ мужа, видимо, ее удовлетворил, и она заговорила о другом, боясь дальнейшими расспросами все испортить.

— Я попробовала разучить некоторые песенки по нотам, что ты привез, но, мне кажется, они не подходят для фисгармонии, — сказала она, указывая на ноты. — Все, кроме одной. Вот послушай.

Она встала, со свойственной ей стремительностью подошла к инструменту и начала играть и петь. Было нелепо и смешно слышать эту песенку в сопровождении фисгармонии. За окнами хлестал дождь, но здесь, у огня, было тепло и уютно, и Джошуа Райлендсу нравился ее слегка напряженный, плохо поставленный голос. Он встал, тяжело ступая, подошел к прелестной исполнительнице и, наклонившись, запечатлел на ее затылке, среди завитков волос, нежный поцелуй. Продолжая играть одной рукой и не поднимая глаз, она схватила его руку и воскликнула с надеждой в голосе:

— Смотри, здесь как раз припев! Давай попробуем спеть вместе?

Мгновение он колебался, затем откашлялся и таким же неестественным, как у нее, но сильным, окрепшим на молитвенных собраниях голосом подхватил припев, который в его исполнении лишился всей своей игривости и легкости. Казалось, звуки заполнили весь дом, даже ветер притих за окнами, и мистер Райлендс испытывал такое же наслаждение, как мальчишка, который кричит во весь голос; он был благодарен жене за эти минуты. Ласково положив руку ей на плечо, он вдруг заметил, что на ней черное вечернее платье, сквозь кружевную материю которого просвечивает нежная белизна ее красивых плеч.

На мгновение мистеру Райлендсу стало как-то не по себе. Он никогда раньше не видел жену в вечернем платье. Конечно, они были одни и в своей собственной гостиной, но все же самый дух строгой парадной комнаты подчеркивал нескромность ее наряда. Этот простодушный человек сразу же подумал, что и Джейн, и батрак, и почтальон, и незнакомец — все могли это заметить.

— Я вижу, на тебе новое платье, — произнес он медленно. — Ты надела его с утра?

— Нет, — ответила она, застенчиво улыбаясь, — только перед твоим приходом. Это то самое платье, в котором я играла в сцене на балу в спектакле «Веселые деньки во Фриско». Я знаю, что ты его не видел. Я решила надеть его сегодня вечером в последний раз, а потом, — она схватила мужа за руку, — ты позволишь мне никогда больше не надевать эти вещи? Прошу тебя, Джош! Знаешь, я видела сегодня в лавке такой чудесный ситец; из него вполне можно сшить несколько домашних платьев, как у Джейн, но, конечно, понаряднее. Я даже распорядилась, чтобы тебе завтра принесли показать отрез.

Мистер Райлендс облегченно вздохнул. Видимо, он уже не считал, что его жена морально обязана хранить эти символы своего прошлого, так как согласился на ее просьбу, подозревая не без грусти, что в ситцевых платьях она не будет такой красивой, как сейчас, в этом вечернем туалете.

Тем временем она заиграла новый мотивчик, такой же нелепый, но еще более фривольный.

— Под эту штуку здорово было танцевать, — проговорила она, покачивая головой в такт музыке и окрашивая неприятные, надрывные звуки инструмента непринужденной легкостью своего голоса. — Когда-то мне приходилось это делать.

— Так попробуй же снова, Эллен, — предложил он снисходительно и сам испугался этого.

— Тогда играй ты, — решительно сказала она, уступая ему место.

Мистер Райлендс сел за фисгармонию, а она поспешно отодвинула стол и стулья к стене. Он играл медленно и сосредоточенно, как и подобало играть на таком инструменте. Миссис Райлендс встала посреди комнаты, такая милая и оживленная, подстегивая ленивые звуки фисгармонии уже не только голосом, но и ритмичными движениями тела. И вот она начала танцевать.

Нужно предупредить читателя, что все это происходило до того, как вошли в моду танец с шалью и короткие юбки, и боюсь даже, что в наши дни ее прелестное исполнение показалось бы вялым. Шелковое платье и сборчатая нижняя юбка покрывали ее тонкие лодыжки, доходя до кожаных туфелек. Во время пируэтов раз-другой мелькнули голубые шелковые чулки и тонкие кружева, но, конечно, это было далеко не то, что видишь в вихре современного вальса. Внезапно музыка смолкла. Мистер Райлендс встал и направился к камину. Она остановилась и подошла к нему, запыхавшаяся и встревоженная.

— Тебе не нравится, да? — спросила она со своим обычным неестественным смехом. — Уже годы не те, и я почти разучилась танцевать.

— Лучше бы ты окончательно разучилась, — отозвался он мрачно. Он замолчал, заметив, как она изменилась в лице, и добавил неловко: — Когда я говорил тебе, что не надо стыдиться прошлого и забывать его, я не это имел в виду!

— А что же? — робко спросила она.

По правде говоря, мистер Райлендс сам этого не знал. Такие вещи были ему известны лишь понаслышке. Он не имел ни малейшего представления ни о той среде, в которой вращалась его жена, ни о нравах, которые там господствовали. И для него было настоящим откровением обнаружить все это в собственной жене, в женщине, которую он любил. Он был не столько шокирован, сколько испуган.

— Завтра у тебя будет платье, Эллен, — сказал он мягко, — и ты сможешь выкинуть весь этот блестящий хлам. Тебе незачем походить на Тинки Клиффорд.

Он не заметил торжествующего блеска в ее глазах и добавил:

— Ну что же ты, играй.

Она послушно села за инструмент. Некоторое время он с каким-то странным задумчивым выражением рассматривал ее — от ног в кожаных туфельках, нажимавших на педали, до пышных плеч, возвышавшихся над клавишами. Вскоре она бросила играть и подсела к нему.

— Когда у меня будут эти чудесные ситцевые платья и ты станешь путать меня с Джейн, я сделаюсь примерной хозяйкой и достойной женой фермера. Может быть, тогда я открою тебе одну маленькую тайну.

— Тайну? — Он насторожился. — Скажи лучше сейчас.

Ее лицо сияло от возбуждения и какой-то робкой озорной радости. Она засмеялась.

— Ни за что на свете, очень уж ты сейчас важный. А это не к спеху.

Он взглянул на часы.

— Мне нужно отдать кое-какие распоряжения насчет скота, пока Джим еще не спит, — сказал он.

— Он уже ушел на конюшню, — заметила миссис Райлендс.

— Не беда, я схожу туда.

— Принести тебе сапоги? — предложила она.

— Не надо, обуюсь на кухне. Я скоро приду. Иди спать, у тебя усталый вид, — ласково сказал он, глядя на ее осунувшееся лицо. Тут он впервые заметил, что ее чудесный румянец поблек, на щеках появились пятна.

Послушно поднимаясь по лестнице к себе в спальню, она тихонько вздохнула, как бы признавая этим, что муж прав. Он между тем повернулся и быстро вышел на кухню. Ему хотелось побыть одному и собраться с мыслями. Он удивился, когда увидел, что Джейн еще не ушла и сидит в углу, прямая и чопорная. Видно, она поджидала его, так как при его появлении встала и провела рукой по лицу, словно хотела этим придать себе решимости.

— Так я и думала, что ежели вы там не позабыли обо всем на свете, то непременно пойдете на скотину взглянуть. А я, мистер Райлендс, хочу вам сказать кой-чего. Когда я сюда нанималась, люди мне говорили, что ваша благоверная до свадьбы была артисткой. Это, конечно, не мое дело, вам с ней жить! Джейн Мэкиннон, слава богу, своим умом живет, никого не слушает и относится к людям по справедливости. Но когда они врут, притворяются, говорят одно, а делают другое, позорят мужей да еще превращают порядочный дом в танцевальный зал, то это уж слишком, хозяин, и я этого спускать не намерена! Нет, Джейн Мэкиннон этого не спустит!

— Ты это о чем? — строго спросил мистер Райлендс.

— А вот о чем, — сказала Джейн Мэкиннон, ловко хлопая себя по ляжкам при каждом слове, вылетавшем, как пуля, у нее изо рта, — я-о-том-что-к-вашей-жене-приходил-один-ее-старый хахаль-из-Фриско-и торчал-вот-здесь-на-кухне-целый-вечер. Понятно? Они тут ворковали и жалели о былых временах, покуда вас не было! Я своими глазами видела через окно. Вот что я вам хотела сказать, мистер Джошуа Райлендс.

— Это ложь! Сюда заходил какой-то бедняга, у которого захромала лошадь. Она мне сама сказала об этом.

Джейн Мэкиннон визгливо засмеялась.

— А она вам не сказала, что этот бедняга — молодой красавчик с черными усиками? Она вам не сказала, что его костюм стоит целую кучу денег, я уж не говорю о плаще из дорогого сукна на золотой подкладке? Сказала она вам, что его лошадь до того хромала, что когда я побежала за другой, он даже подождать не соизволил? Сказала она вам, кто он такой?

— Она этого сама не знала, — твердо сказал Райлендс, но при этом побледнел.

— Что ж, тогда я вам скажу! Это игрок, разбойник! Одного имени его довольно, чтобы ославить любую женщину. Джим тут же его признал, с одного взгляда. «Черт меня побери, да ведь это Джек Гемлин!» — сказал он.

Как ни мало знал мистер Райлендс об окружавшем его мире, это имя он слышал. Но сейчас он думал о другом. Он вспомнил костер в лесу, красивую фигуру человека в плаще и привязанную к дереву лошадь. Он вспомнил ярко освещенную гостиную, камин, голые плечи жены, ее туфельки, чулки, вспомнил, как она танцевала. Все это он увидел снова, и словно ослепительный свет блеснул в его вялом мозгу. Стены комнаты, казалось, вдруг раздвинулись, потом сдвинулись снова, Джейн закачалась перед его глазами. Едва слышно он помянул господа, схватился за край стола, чтобы не упасть, и так стоял, вцепившись в него, пока не онемели руки, — только тогда он овладел собой. Он был бледен, сосредоточен и спокоен.

— Если ты ей хоть слово скажешь, — проговорил он с расстановкой, — если войдешь к ней в комнату, покуда меня не будет, или хотя бы переступишь порог кухни, я тебя вышвырну вон. И Джиму скажи, что, если он заикнется об этом хоть одной живой душе, я его задушу своими руками.

Неожиданная ярость этого кроткого, богобоязненного человека, которого она к тому же считала простофилей, была ужасна и произвела на Джейн сильное впечатление. Она забилась в угол, а он спокойно надел сапоги и плащ и, не сказав больше ни слова, вышел.

Он знал, что делать, так хорошо, словно действовал по наитию свыше. Надо найти в лесу этого человека; ясно, что это он заходил к ним в дом, даже если все остальное сплетни; к тому же Райлендс сам его видел. Он с ним поговорит с глазу на глаз, узнает все и только тогда сможет вернуться к жене. Он шел быстро, но спокойно и уверенно. Долг его был ему ясен: если Эллен снова впала в грех, надо еще раз испытать ее. Этого требовала его вера. Он не прогонит ее, но она никогда не будет его женой. Конечно, он сам подверг Эллен искушению, и поэтому да простит ее бог, но он никогда не сможет ее любить, как прежде.

Когда он добрался до леса, буря несколько утихла. Костер еще горел, но не так ярко. Только тусклые отблески указывали путь в темноте. Райлендс углубился в лес и был уже так близко, что видел тлеющие угли костра, когда что-то громко щелкнуло и раздался голос:

— Стой!

Мистер Гемлин спал чутко. Довольно было хрустнуть сучку под ногой, чтобы его разбудить. Это он крикнул, а щелкнул взведенный курок револьвера. Райлендс не был трусом, но благоразумно остановился.

— А теперь, милейший, — продолжал Гемлин, — прошу вас, подойдите поближе к свету!

Райлендс подошел и увидел, что Гемлин лежит у костра, приподнявшись на локте и держа в другой руке револьвер.

— Благодарю вас, — сказал Джек. — Извините меня за эту предосторожность, но сейчас ночь, и сегодня здесь моя спальня.

— Я Райлендс, вы заходили сегодня в мой дом и виделись с моей женой, — сказал Райлендс медленно.

— Не отрицаю, — отозвался Гемлин. — Очень любезно с вашей стороны так быстро нанести мне ответный визит, хотя, по правде говоря, я этого не ожидал.

— Понимаю. Но мне известно, кто вы такой, известно, что вы знали мою жену до того, как она вступила на путь спасения. Я заклинаю вас перед богом и людьми ответить мне: зачем вы заходили в мой дом?

— Полноте! Я не думаю, что нам понадобится столько свидетелей, — сказал Джек, снова укладываясь на землю, — я заходил только для того, чтобы попросить лошадь.

— Это правда?

Джек поднялся, торжественно надел шляпу, одернул жилет и, сунув руки в карманы, подошел к Райлендсу.

— Мистер Райлендс, — произнес он с величайшей учтивостью, — ваше семейство уже вторично за сегодняшний день подвергает сомнению правдивость моих слов. Ваша супруга не поверила мне, когда я сказал, что не ожидал увидеть ее, но это простительно и объясняется женским тщеславием. У вас же нет такого оправдания. Извольте взглянуть, вон там под деревом моя хромая лошадь. Поверьте, что даже ради удовольствия навестить вас и вашу жену я не покалечил бы животное.

Наглость и полнейшее самообладание Гемлина раздражали, но вместе с тем заставляли ему верить. К тому же он был слишком смел, чтобы врать. Его слова почти убедили мистера Райлендса, но он все еще колебался.

— И вы готовы рассказать обо всем, что произошло между вами и моей женой?

— Если вы готовы меня выслушать, — спокойно ответил Гемлин.

Мистер Райлендс слегка побледнел, но после минутного колебания решился.

— Я готов.

— Прекрасно, — сказал Гемлин. — Мне нравится ваша выдержка, хотя, не скрою, это единственное, что мне в вас нравится. Сядьте. Итак, я не видел Нелл Монтгомери три года и вот встретил ее здесь в качестве вашей жены. Она удивилась и испугалась, я тоже удивился, но не испугался. Весь вечер она рассказывала мне о том, как вы поженились, как живете, и ничего другого. Не могу сказать, чтобы это было слишком занимательно и что в роли вашей жены она завлекательней, чем когда была Нелл Монтгомери, актрисой варьете. Когда она кончила рассказывать, я ушел.

Мистер Райлендс, сидевший на земле, хотел было встать, но Гемлин удержал его.

— Я спросил, готовы ли вы выслушать меня, потому что хочу кое-что сказать вам о своей встрече с вашей женой. Она носит старые платья, которые ей подарили другие, и говорит, что делает это для вашего удовольствия. Я узнал, что вы, не спросив ее согласия, пригласили в дом самую мерзкую из ее прежних подружек, а теперь подвергаете сомнению мою искренность; я узнал, что вы вместо того, чтобы скрыть ее прошлое от всех, первый рассказывали об этом встречному и поперечному во славу господа бога и, конечно, Джошуа Райлендса.

— Каждый поступает так, как считает нужным, — пробормотал мистер Райлендс.

— Сожалею, что вы забыли об этом, когда потребовали ответа у меня, — холодно заметил Джек.

— Значит, она пожаловалась вам? — спросил он, запинаясь.

— Я этого не говорил, — отрезал Джек.

— И, по-вашему, она несчастна?

— Чертовски.

— И вы ей посоветовали… — начал он неуверенно.

— Посоветовал бросить вас и найти себе более достойного мужа. — Он помолчал, затем добавил с язвительным смехом: — Но она отказалась по дьявольски глупой причине…

— По какой же? — поспешно спросил Райлендс.

— Сказала, что любит вас, — ответил Джек и носком сапога затолкал головешку в огонь.

Бледные щеки мистера Райлендса вдруг вспыхнули, как угли в костре. Джек заметил это и медленно повернулся к нему.

— Мистер Джошуа Райлендс, я видел много дураков в своей жизни. Я видел людей, которые пасовали, имея на руках четырех тузов, только потому, что, по их мнению, у партнера была козырная игра! Я помню человека, который за бесценок продал свою заявку, когда ему стоило только раз копнуть, чтобы озолотиться. Я видел, как лучший стрелок промахнулся, когда ему почудилось, что кто-то не так на него посмотрел. Короче, я видел уйму богом проклятых дураков, но даже из них никто не считал этого бога своим приятелем. Ваша жена, несмотря на все ее «грехи», как вы их называете, в тысячу раз более верна вам, чем вы ей со всеми вашими идиотскими добродетелями! И поскольку вы не сумели ее переделать, как ни старались, то мне кажется, что среди всех болванов на свете вам по праву принадлежит первое место! Спокойной ночи! Убирайтесь отсюда! Я устал от вас.

— Одну минутку, — смущенно проговорил мистер Райлендс. — Возможно, я обидел вас, но это вышло нечаянно. Я вас прошу вернуться и воспользоваться моим… нашим… гостеприимством.

— Зачем? — сказал Джек. — Я ушел потому, что для вас и для нее лучше, чтоб меня там никто не видел.

— Но вас все равно узнали, — сказал мистер Райлендс. — Джейн мне наговорила про вас с три короба, но если мы вернемся вместе, то это заткнет ей рот.

— Кому? — спросил Джек.

— Джейн, нашей служанке.

Мистер Гемлин разразился смехом.

— Не все ли равно! Скажите ей просто, что вы со мной говорили, и я рассердился, но потом простил ее. Думаю, она никогда больше не заикнется об этом.

Как это ни странно, но слова мистера Гемлина оправдались. Когда Райлендс вернулся домой, он застал Джейн на кухне, испуганную, в слезах, но впоследствии она ни единым словом не обмолвилась о случившемся. И, что было еще удивительней, батрак тоже никогда больше не вспоминал об этом. Миссис Райлендс в тот вечер нездоровилось, и она легла, думая, что муж занят по хозяйству и поэтому так долго не возвращается, а он счел за лучшее не рассказывать ей о своем разговоре с Гемлином. На следующее утро послали за доктором, который посоветовал ей несколько дней не вставать с постели. Все это время муж был трогательно нежен и внимателен к ней, и, надо полагать, она воспользовалась случаем и открыла ему секрет, о котором обмолвилась накануне. Этот секрет стал известен всем через несколько месяцев, а супругов он сразу сблизил. Джошуа Райлендс, который раньше был эгоистичным аскетом, теперь сделался заботливым и достойным мужем, они вели задушевные, полные надежд, а порой наивные разговоры о будущем и не вспоминали о прошлых глупостях; а когда из лавки доставили ситец, то вместе с ним было прислано тонкое полотно, кружева, чепчики и другие вещи, которые так сильно отличались от обычных простых и грубых покупок.

А через три месяца гостиная преобразилась, там стало светло и уютно, особенно в тот вечер, когда женщины со всей округи пришли горячо поздравить миссис Райлендс с первенцем. И никогда еще они не видели более дружной и любящей пары, чем родители этого малыша.

Перевод Л. Белопольского