Несмотря на поздний вечер, народные гуляния в городе и не думали затихать. Дым на площадях стоял коромыслом, гремела музыка, бесплатные пиво и вино текли рекой, а стражники закрывали глаза на пьяные выходки веселившихся горожан.

Когда лодка причалила к берегу под мостом Святого Вацлава, я перебрался на лестницу, поднялся на набережную и быстро затерялся в толпе, благо никто не шарахался от меня, не стремился инстинктивно отступить и освободить дорогу.

Меня попросту не замечали!

Приходилось как в старые добрые времена скользить меж людей, протискиваться, приноравливаться к чужим движениям.

Я стал невидимкой. Одним из гуляк, неприметным человечком — и отчасти мне это даже нравилось. Снова стать обычным, ничем не примечательным обывателем, так ли это плохо?

Впрочем, невидимкой я был лишь в толпе, а стоило свернуть к дворцовой округе — и наперерез немедленно выдвинулся конный патрульный.

Тогда я спокойно переложил увесистый саквояж в левую руку и достал из внутреннего кармана прямоугольник плотной бумаги. Гвардеец наклонился, прямо из седла выдернул пропуск, бегло ознакомился с его содержимым и поворотил своего гнедого коня.

— Следуйте за мной, — коротко распорядился он и поскакал к сослуживцам.

Усатый капрал изучил пропуск куда внимательней, после с недоумением оглядел мой нелепый наряд, но чинить препятствий не стал и, сделав на выданной болезным вербовщиком бумаге непонятную отметку, велел пропустить через пост.

Я отправился дальше, но беспрепятственно дошел только до следующего перекрестка, а там от меня вновь потребовали предъявить документы. В итоге, пока добрался до «Хромого циркача», пропуск превратился в замусоленную бумажку, всю вышарканную и помятую: всякий раз его внимательно изучали, сверялись с какими-то списками и только после этого разрешали продолжить путь.

Дворцовая округа словно вымерла, на глаза попадались лишь служивые. На виду стояли гвардейцы в парадных мундирах, в подворотнях расположились лейб-егеря, на крышах время от времени мелькали фигуры стрелков, а на одной из площадей и вовсе ровными шеренгами выстроились пехотинцы в полной боевой выкладке.

Все мои инстинкты кричали о том, что так не бывает и быть не должно.

К чему такие меры предосторожности? Зачем в центр нагнали столько войск?

Ожидаются беспорядки? Но по какому поводу? Раскрыт заговор или намечаются превентивные чистки?

В любом случае, все это не просто дурно пахло — все это просто-напросто смердело.

И, когда спустился в подвальчик «Хромого циркача», ощущение всеобъемлющей неправильности только усилилось. Незанятым в кабаке оставался один-единственный стол у самого входа, за остальными расположились сплошь крепкие парни в неброской одежде. Они лениво цедили жиденькое пиво и поглядывали на размеренно тикавшие ходики; не было слышно ни пьяных разговоров, ни здравиц во имя его величества.

Сразу видно — не гуляки с улицы забрели, а люди подневольные команды дожидаются. Шпиков согнали или эти мутные ребята еще до того, как гвардейцы район оцепили, успели здесь собраться? И сколько тогда окрестных заведений подобной публикой забито?

Вопрос.

Очередной вопрос.

Как бы то ни было, я заказал две кружки пива и спокойно уселся за свободный стол. Вытащил часы, откинул крышку — четверть двенадцатого — и демонстративно выложил их перед собой.

Но при всей внешней невозмутимости внутри все так и клокотало. Догадки и опасения кружились в едином хороводе, смешивались с раздражением и заполняли голову столь гремучей смесью, что сидеть без движения было уже просто невмоготу.

Не выдержав, я велел разносчице принести вина, выпил и, пусть вкус и оставил желать лучшего, блаженно прикрыл глаза.

Вот они — маленькие радости жизни. Пустяк, а на душе полегчало. Уж и не припомнить, сколько раз с таким дешевым пойлом время в ожидании связного коротал; глотнул — и будто в прошлое вернулся.

По крайней мере сразу успокоился и собрался. Когда кругом враги, выказывать беспокойство категорически не рекомендуется.

Ну я и не стал, и болезный господин застал меня невозмутимо переливавшим из бутылки в кружку остатки вина. Вербовщик озабоченно глянул на нее и медленно опустился на лавку.

— Надеюсь, первая? — уточнил он.

— И последняя, — подтвердил я. — Перстень принесли?

— Разумеется. — Болезный господин передвинул через стол холщовый сверток и предупредил: — Вы должны быть во дворце ровно в полночь, не позже.

— Не вопрос, но не пора ли ввести меня в курс дела? Озвучьте уже, кого придется убрать.

Вербовщик досадливо поджал губы, бездумно погладил свисавший с шеи бархатный мешочек и покачал головой:

— Никого убирать не придется. — Он раздраженно поморщился и заявил: — Более того, очень вас прошу обойтись без смертоубийств!

— Постараюсь, — пообещал я, но спокойней от выставленного условия нисколько не стало, скорее наоборот. И даже тяжесть вернувшегося на палец перстня официала ордена Изгоняющих не сумела развеять накатившее вдруг беспокойство.

Я стянул кольцо, убрал его в карман и выжидающе уставился на собеседника, ожидая продолжения.

Что происходит?! Что такое происходит, если кому-то понадобились мои услуги не в качестве убийцы?!

Вербовщик продолжал молчать, пришлось спросить напрямую:

— Что вы от меня хотите?

— Один беспутный человек должен покаяться, — вздохнул болезный господин и разжал стиснувшую бархатный мешочек ладонь, — но покаяться не готов. Надобно его к этому нелегкому решению подтолкнуть.

— Каким образом?

— Нечистый в душе не оставит ему никакого иного выбора.

Я просто опешил.

— Вы предлагаете поделиться с ним одним из моих бесов?! — сдавленно прошептал я, немного придя в себя.

— Это ведь возможно? — уточнил вербовщик, явно зная ответ наперед.

— Как недавно сказал один мой ныне уже покойный знакомый, в этом мире нет ничего невозможного.

— Так да или нет?

Да или нет?! Разве можно ставить вопрос ребром?

Вчера — да, сегодня — нет. Как-то так.

Вчера я располагал дюжиной нечистых, а сегодня моя душа чиста и пуста, в ней больше нет ни единого беса, да и скверны за сегодняшний день успело накопиться не так уж и много.

Но собеседнику об этом говорить не стал.

Подобное известие его, несомненно, опечалит, а это, в свою очередь, существенно осложнит мне жизнь. Возможно, даже прервет ее прямо здесь и сейчас.

Поэтому я лишь озадаченно потер нестерпимо нывший затылок и, желая уйти от однозначных формулировок, произнес:

— Мне приходилось делать нечто подобное, но с обычными людьми — никогда.

Болезный господин остро глянул в ответ и спросил:

— Это станет проблемой?

— Станет, если придется иметь дело с праведником.

— Тогда нет причин для беспокойства, — тихонько рассмеялся вербовщик и передвинул сложенный вчетверо листок. — Это инструкция.

— Погодите! — Я прихлопнул бумагу ладонью к столу и спросил: — Вы хоть понимаете, какую непростую задачу ставите? Мне придется провозиться несколько часов, а предварительно как-то вашего грешника обездвижить!

— Время у вас до утра, — пожал плечами болезный господин и загадочно улыбнулся: — А что касается обездвиживания, жертва прекрасно справится с этим сама.

— Выпивка? — догадался я.

— И опиум.

— Что ж, это упрощает дело.

— Но возможно, он будет не один.

— Охрана?

— Женщина.

Поскольку браться за навязываемую работенку я в любом случае не собирался, то лишь презрительно хмыкнул:

— Справлюсь.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, но прошу обойтись без ненужных убийств, — уже без тени веселья произнес вербовщик и указал на лежавший передо мной листок: — А теперь, будьте так добры, ознакомьтесь с инструкцией.

Я развернул бумагу и недоуменно уставился на план какого-то здания, сплошь испещренный странными значками, цветными линиями и крестиками.

— И как это понимать?

— Зеленая линия — это ваш путь, — пояснил болезный господин. — Красные — маршруты патрулирования, крестики — стационарные посты. Цифры обозначают лестницы и нужные этажи; цифры в квадратах — двери и окна. Нужный вам дом расположен напротив канцелярии тюремного департамента. Знаете, где это?

— Знаю, — подтвердил я, понемногу разбираясь в рисунке. — Захожу со двора, поднимаюсь на второй этаж, иду до упора по коридору, поворачиваю и поднимаюсь на третий. Там через зал, два поворота, спуститься на первый этаж, разминуться с охранниками, и снова подъем. Четвертая дверь — это черный ход.

Вербовщик на миг задумался, припоминая собственные инструкции, потом кивнул:

— Так и есть. Главное, ничего не перепутайте. — И он выложил на стол набор отмычек. — Номера соответствуют номерам дверей.

Я спрятал ключи и предупредил:

— С ходу все не запомню, возможно, придется свериться на месте.

— Оставляйте, — легкомысленно разрешил болезный господин.

— А имя жертвы?

— Оно вам не понадобится.

— В самом деле?

— В комнате будут мужчина и женщина. Ваша цель — мужчина. Имена ни к чему; для вашего же спокойствия лучше обойтись без них.

— Меньше знаешь, крепче спишь, — кивнул я и напомнил: — Что с помилованием?

— За помилованием возвращайтесь, как сделаете работу. Заодно и браслет снимем. — Тут вербовщик цепко глянул на мое замотанное тряпкой запястье и спросил: — Что у вас с рукой?

— Одежка не по размеру, — спокойно пояснил я, — вот и пришлось замотать, чтобы лишнего внимание не привлекать. — И усмехнулся: — И даже не спрашивайте, почему так вырядился. Поверьте, вам не хочется этого знать.

Болезный господин с расспросами приставать не стал, вместо этого он достал карманные часы, откинул крышку и заявил:

— Пора выходить.

Я передвинул на его сторону нетронутую кружку пива, сам в пару глотков допил вино и вытащил из-под лавки саквояж.

— Надеюсь, ваш друг из Охранки проведет вас во дворец? — спросил вдруг вербовщик.

— За ним должок, — пожал я плечами и отправился на выход.

Уже на узенькой лесенке столкнулся с каким-то пьянчужкой, раздраженно двинул его плечом, и он кубарем скатился вниз. Послышался грохот и звон посуды, едва не сбитый с ног болезный господин брезгливо отпихнул от себя выпивоху, и дюжие парни немедленно взяли того в оборот.

Не дожидаясь, чем разрешится ситуация, я спокойно поднялся на улицу, дошел до угла и спросил у подпиравшего стену Хмурого:

— Рыжего вызвал?

— У ворот ждет, — ответил головорез и отлип от стены, когда двое дюжих парней вышвырнули из «Хромого циркача» давешнего пропойцу.

Впрочем, его вмешательство не понадобилось: от души наподдав бедолаге под зад, громилы спокойно вернулись в кабак, а выпивоха поднялся на ноги и, зажав пальцами разбитый нос, заковылял в нашем направлении.

— Плевая работенка, плевая работенка! — запрокинув голову, раздраженно прогундосил Якоб Ланц. — Чуть дух не вышибли!

— Сделал? — оборвал я его причитания.

— Держи.

Ловкач вложил мне в ладонь серебряный перстень официала ордена Изгоняющих; я нацепил его на палец, подхватил саквояж и направился к служебным воротам дворцового комплекса. Только выступил из ночной темени к фонарям, и навстречу поспешил злой как бес Джек Пратт.

— Ты что творишь, Себастьян? — прошипел он, убедившись, что караульные нас не слышат.

— Мне нужна помощь, Джек.

— Ты, рыжий, совсем из ума выжил? — взъярился господин заместитель главы Охранки.

— Успокойся! — потребовал я. — За тобой должок, не забыл?

Пратт шумно выдохнул, взял себя в руки и спросил:

— Чего ты хочешь?

— Проведи меня через посты.

— Что ты задумал, Себастьян?

— Просто проводи на закрытую территорию, и все.

Джек аж подпрыгнул:

— Совсем сбрендил?!

— Смотри сюда. — Я поднял правую руку и продемонстрировал серебряный перстень. — Я вновь официальное лицо, и в любой другой день и без тебя мог бы попасть во дворец.

— Но не сегодня, — заметил Джек.

— Не сегодня, да. Поэтому проводи меня, и будем в расчете. Да тебе даже делать ничего не придется! На всех постах перстень зарегистрируют должным образом, а ты просто постоишь рядом.

— Зачем тебе это? — буркнул Пратт, прикидывая, не выйдет ли ему моя просьба боком. — К чему такой риск? А если кто-нибудь из караульных тебя опознает?

— В облачении экзорциста меня мать родная не узнает! — тихонько рассмеялся я в ответ. — Джек! Помоги мне, дружище! Тот болезный господин подрядил меня выполнить плевую халтурку, а без твоей помощи внутрь точно не попасть.

И это было действительно так: если слишком рано натянуть лицо Валентина, экзорцисты на воротах, несомненно, сразу учуют Тьму.

Пратт какое-то время обдумывал услышанное, потом уточнил:

— Что тебе пообещали взамен?

— Избавить от браслета, — ответил я, в общем-то нисколько не покривив душой. — Я просто исчезну, Джек, понимаешь? Исчезну!

— Отыскал Берту? — удивился Пратт.

— Отыскал, — подтвердил я, — и теперь меня ничто больше не держит в Акрае. Как только избавлюсь от браслета, сразу уйду на дно и никому больше не доставлю никакого беспокойства. В том числе и тебе.

— Угрожаешь?

— Напоминаю, что долго на дыбе никто запираться не сможет.

— Что тебя подрядили сделать? — поджал губы рыжий пройдоха.

Я тихонько рассмеялся:

— Ты не поверишь, но работа как раз для официала ордена!

— Ты прав — не поверю.

— Мой наниматель желает проверить душу одного человека. Подозреваю, по своему положению тот может избежать любой официальной проверки, а мне закон не писан.

— Что за человек?

— Не знаю, — сознался я, достал полученную от вербовщика инструкцию и ткнул пальцем в план. — Но сейчас он находится в особняке напротив канцелярии главного тюремного департамента.

Джек повернулся к уличному фонарю, внимательно изучил бумагу и недоуменно хмыкнул:

— Ничего не понимаю.

— Что такое?

— Это какая-то контора тюремного ведомства, сейчас там не может находиться никто достаточно важный… — Пратт встрепенулся и озадаченно уставился на меня: — Если только…

— …это не арестант, — закончил я за него и спросил: — Не было никаких резонансных задержаний в последнее время?

— Ничего такого, я бы точно знал, — покачал Джек головой.

Я забрал у него инструкцию и посмотрел через бумагу на ближайший фонарь.

— Ты чего? — удивился Пратт.

— Ерунда, — отмахнулся я, не став говорить о замеченных на просвет водяных знаках, согласно которым лист был из личной канцелярии нынешнего канцлера — принца Августина. — Так ты проведешь меня?

— Себастьян…

— Я спас твою задницу, когда ты влип в историю с проклятыми клинками. Спас! У нас был уговор, и лучше бы тебе его не нарушать!

— Бесы! — выругался Джек. — Хорошо, твоя взяла!

Я махнул рукой, и к нам из ночной темени подкатила карета.

— Не пойдет! — сразу отрезал Пратт. — Проведу только тебя и никого больше.

— Разумеется! — фыркнул я и скомандовал подручным: — Свободны.

Якоб Ланц и Хмурый зашагали прочь, я накинул на себя кожаный плащ экзорциста, нахлобучил на голову широкополую шляпу, затем прикрыл лицо полумаской и, позвякивая колокольцами, забрался на козлы. Там поставил саквояж в ноги, взял поводья и поторопил приятеля:

— Поехали, Джек!

Пратт нехотя устроился рядом и вздохнул:

— Поехали…

Мы подкатили к воротам, там я стянул с пальца свободно болтавшийся на нем перстень и позволил подсветившему себе фонарем экзорцисту переписать выбитый изнутри номер. Караульные сноровисто проверили карету и подняли шлагбаум, позволяя проехать внутрь.

Это было просто. А вот попасть на закрытую территорию дворцового комплекса оказалось куда как сложнее. Джеку даже пришлось спуститься с козел и переговорить с дежурившими на воротах подчиненными, а тамошний экзорцист куда внимательней вглядывался в меня, прежде чем занести в журнал номер перстня.

Возникло даже опасение, что он уловил заполонившую саквояж Тьму, но плотную кожу сумки неспроста усеивали серебряные заклепки, и монах после недолгих колебаний все же вернулся в караульную будку и взялся за перо.

— Пусть проезжают, — только и буркнул он.

Когда Джек уселся рядом, я направил карету в ворота и спросил:

— Теперь куда?

— Прямо и налево.

Подковы звонко клацали по мостовой узеньких улиц дворцового комплекса, откуда-то издалека ленивые порывы ветра доносили отголоски музыки и шума праздничного бала, а кругом — никого, ни единой живой души.

— К фонтану поворачивай, — подсказал Пратт и предупредил: — Все, дальше сам.

— Не проблема.

Действительно — не проблема; экзорцистов на следующем пропускном пункте не будет, и ничто больше не мешает мне воспользоваться физиономией Валентина Дрозда.

Я спрыгнул с козел, избавился от кожаного монашеского одеяния и выставил саквояж на мраморное ограждение фонтана, посреди которого белели изваяния обнаженных купальщиц. Струи воды с тихим шорохом уносились в ночную темень и возвращались оттуда звонкой россыпью брызг, а развешенные вокруг разноцветные фонари превращали обыденную в общем-то картину в завораживающее и отчасти жутковатое зрелище.

— Себастьян! — окликнул вдруг меня Джек. — Позволь еще раз глянуть на твой план.

— А что такое?

— С ним что-то не так, — буркнул Пратт, запалив фонарь в карете. — Дай, говорю!

Решив не тратить времени на пустые препирательства, я отдал приятелю полученную от вербовщика инструкцию и раскрыл саквояж, но, прежде чем успел достать из него бочонок, рыжий пройдоха заковыристо выругался.

Я вернулся к нему и спросил:

— Что такое?

— Что такое?! — вскинулся он. — А сам не знаешь?

— Знал бы, не спрашивал!

— Гляди! — Пратт сунул мне листок и заявил: — Здесь изображено не одно здание, а два! Этот коридор переходит в крытую галерею, через него ты попадешь в соседний особняк!

— И что там? — насторожился я.

— Гостевой дом, — просветил меня Джек. — И знаешь, кто в нем остановился этой ночью?

— Кто? — спросил я, заранее предчувствуя неладное.

— Твоя ненаглядная Инга Лафо! Королевская опера вечером давала представление во дворце, и его светлость кронпринц Иоанн распорядился предоставить приме гостевые апартаменты!

— Он по-прежнему увлечен ей?

— Бесы! — всплеснул руками Пратт. — Ты еще спрашиваешь!

— Занятно, — пробормотал я, пытаясь сложить в единое целое все доступные мне части головоломки.

Джек вновь выругался и ожидаемо заявил:

— Себастьян, я не могу дать тебе пройти. Ты не должен приближаться к наследнику престола ни при каких обстоятельствах.

— Ну, разумеется! — фыркнул я. — Думаешь, я подписался бы на эту работенку, знай заранее, что речь идет о кронпринце?! Едем отсюда! Только саквояж заберу…

— Поехали! — Пратт задул фонарь и первым полез на козлы; я примерился и расчетливым ударом в затылок вышиб из него дух, потом аккуратно погрузил в карету и в два счета спеленал по рукам и ногам, не забыв и про кляп.

— Прости, Джек, однако у меня здесь еще дела…

Совсем другие дела, но…

Но неужто меня и в самом деле подрядили закинуть беса в душу наследника престола?!

Вот так поворот!

«Принц Августин решил вывести из игры своего конкурента?» — мелькнула первая мысль, но я сразу отбросил ее как слишком очевидную. Если кронпринц окажется бесноватым, то опеку над ним получит орден Изгоняющих, так какой в том прок нынешнему канцлеру?

Более того, если меня прихватят на горячем, если размотают весь клубок и всерьез возьмутся за Джека, то один след приведет к принцу Августину, другой к герцогу Мору, а вот его преосвященство, как ему и полагается, останется весь в белом.

И для этого надо всего-то замести меня на обратном пути. Арестовать по подозрению в убийстве дознавателя надзорной коллегии, а потом без лишней спешки выжать досуха, заодно присовокупив к делу и связь с нынешней любовницей кронпринца.

Помилование от короля Норвейма, пропуск за подписью принца Августина, инструкция на бумаге его личной канцелярии — все эти штришки сыграют свою роль, ведь именно такие вот штришки зачастую значат куда больше прямых улик.

Подозрения — вещь ядовитая, заразная. Замарают — добела уже не отмоешься.

И пусть внешне нынешний политический расклад особых изменений не претерпит, на деле в него тихой сапой вползет новый игрок — тот, в чьих руках окажется судьба бесноватого наследника престола. Его преосвященство.

Слишком сложно?

А слишком ли, когда на кону такие ставки?

Впрочем, мне-то что с того?

Сбросив оцепенение, я захлопнул дверцу кареты, вернулся к фонтану и запустил пальцы в заполненный кровью бочонок. Выудил снятое с Валентина лицо, прополоскал его в фонтане, дал стечь воде и начал натягивать на себя.

Теплая кожа показалась просто омерзительной на ощупь, ребра свело от рвотного позыва, стало невозможно вздохнуть. Поборов отвращение, я жадно хапнул воздуха и расправил по лицу чужую скользкую кожу, потом на место сдвинул скальп, растянул щеки, поправил глазницы и попытался пошевелить губами.

И — получилось! У меня получилось!

Я какое-то время гримасничал, привыкая к новым ощущениям, после нацепил фиксу, достал из саквояжа дорожное зеркальце и поежился, увидев отраждение чужого лица.

— Меня зовут Валентин Дрозд, — произнес, и слова прозвучали непривычно глухо. Тогда прошептал, вторя звучавшему в голосе усача акценту: — Меня зовут Валентин Дрозд, и сегодня мне едва не сломали челюсть…

На этот раз получилось гораздо лучше — благо подражать чужому говору в свое время натаскали на совесть, — поэтому я разгладил облепившую голову кожу, избавляясь от лишних морщин и складок, насухо вытерся полотенцем и вновь посмотрелся в зеркальце.

Отлично! Валентин — чисто как живой.

Я нервно хохотнул и достал бутылочку с кровью Густава Сирлина. От ее содержимого по-прежнему веяло Тьмой, но сейчас призрачное пламя опаляло уже не столь сильно, как раньше. И кто знает, если присовокупить к ней Скверну, не погасит ли та незримый огонь? Отбросив сомнения, я закатал правый рукав и осторожно взрезал ножом вену на левом запястье. Взрезал не вдоль, а поперек, и все же кровь хлынула неожиданно сильно. Бутылочка наполнилась в один миг, и куда дольше пришлось провозиться с тряпицей, заматывая порезанное запястье.

Подкатила дурнота, чужая кожа липким холодом облепила голову, вновь стало трудно дышать. Навалившись на ограждение фонтана, я дождался, пока утихнет звон в ушах, после достал из кармана прихваченный с собой из тюрьмы пузырек и вылил его содержимое в кровь.

Заткнул бутылку пробкой, встряхнул — и ладонь будто мягкое пламя окутало.

Моя и Густава кровь смешалась, Тьма принялась пожирать Скверну, и нагревшееся стекло стало подсвечивать ночной мрак едва ли не лучше фонарей.

Накинув плащ, я расстегнул ворот рубахи, выставляя напоказ шрам от веревки, и побежал к пропускному пункту на отведенную Пурпурной палате часть дворцового комплекса. Побежал, надеясь, что лишних вопросов не возникнет, и в кои-то веки в своих ожиданиях не обманулся.

Валентина там уже ждали.

Старший охранник с повязанным на плечо пурпурным бантом осветил мое лицо и с облегчением перевел дух.

— О вас дважды справлялись, — сообщил он.

Я виновато откашлялся и расправил усы.

— Тогда стоит поторопиться? — прошептал, приложив ладонь к горлу.

— Следуйте за мной.

В сопровождении двух караульных мы поспешили к резиденции герцога Арно, а та встретила нас закрытыми коваными воротами и высоченным забором, за которым сверкал освещенными окнами и многочисленными фонарями роскошный дворец.

— Нам сюда, — указал старший охранник на калитку, перед которой толпились вооруженные до зубов бойцы. Мне тут же выделили новый эскорт и без промедления запустили внутрь.

Но вот дальше все пошло наперекосяк.

— Где вас бесы носят?! — рявкнул отец Вильям, до моего появления нервно шагавший из угла в угол просторной приемной. — Уже без четверти полночь!

Всю дорогу я разминал непослушные губы, но заготовленная речь вмиг вылетела у меня из головы, и оправдания прозвучали довольно жалко.

— Возникли проблемы, — изо всех сил сутулясь, прошептал я.

— Что у тебя с голосом? — насторожился экзорцист, внимательно вгляделся в бледное лицо Валентина Дрозда, но ссадиной на скуле нисколько не заинтересовался и только охнул: — О нет! Ты испил крови Осквернителя!

— Вздор! — все так же шепотом возразил я и погладил кровоподтек. — Просто говорить больно…

— Я ведь не зря предупреждал Марка, что это чрезвычайно опасно! — словно не услышал меня отец Вильям. — Просил ведь его обойтись без самодеятельности!

— Но…

— Не ври мне! — прошипел экзорцист. — От тебя просто разит Тьмой!

Ничего не ответив, я подсмотренным у Валентина нервным движением потеребил седой ус, потом достал из-под плаща заполненную кровью бутылку, и монах тут же про меня забыл.

— Это она? — сипло выдохнул он, быстро провел ладонью вдоль стекла и тихонько рассмеялся: — О да! И Тьма, и Скверна! Чистая, ничем не замутненная сила! — Экзорцист опомнился, презрительно прищурился и поджал губы: — Твое своеволие мы обсудим позже, его светлость ждет.

Он первым зашагал на выход; я с драгоценной бутылкой засеменил следом. Мы прошли заполненный охраной коридор, пересекли пустую комнату и встали на пороге погруженного в полумрак зала. Дальняя его часть была отгорожена ширмой, оттуда доносился приглушенный гомон голосов, а на середину просторного помещения выставили покрытый черной скатертью стол с тринадцатью серебряными приборами.

Целых тринадцать?

— Жди здесь, — распорядился отец Вильям, скрылся за ширмой, а вскоре вернулся в сопровождении моложавого господина, представительного и вместе с тем взвинченного практически до состояния истерики.

— Валентин! — всплеснул руками герцог Арно. — Мы вас совсем заждались!

— Ваша светлость, — склонил я голову, признавая свою оплошность.

— Что вас задержало?!

— Обстоятельства непреодолимой силы, — прошептал я в ответ, как бы невзначай потерев свободной рукой начавший синеть кровоподтек на скуле.

— Ох уж этот ваш солдафонский юмор! — фыркнул герцог и вдруг выхватил у меня бутыль. — Это она? — спросил он у отца Вильяма.

— Она, — подтвердил экзорцист, и голос его дрогнул. — Это чистая сила, ваша светлость…

— Тогда чего мы ждем? — рассмеялся внучатый племянник его величества. — Приступим!

— Испить кровь нужно ровно в полночь, — напомнил отец Вильям, с благоговением принимая у покровителя емкость с кровью.

— Ах да! Ох уж эти формальности… — небрежно отмахнулся герцог Арно и повернулся ко мне: — Мы не забудем вашей помощи, Валентин. Преданность делу, инициативность…

— Ваша светлость, — мягко прервал его экзорцист, — время не терпит…

— Жду вас завтра, Валентин. У меня всегда найдется работа для человека ваших выдающихся способностей!

И враз потеряв ко мне всякий интерес, герцог скрылся за ширмой. Отец же Вильям смерил недобрым взглядом и скривил рот в ухмылке.

— Завтра, — многообещающе произнес монах, выдернул пробку из бутылки и принялся разливать кровь по миниатюрным серебряным стаканчикам.

Я попятился на выход, выскользнул в коридор и уже там с облегчением перевел дух.

Сработало! Святые угодники, и в самом деле сработало!

На подкашивающихся ногах я вышел в коридор и попросил караульных проводить меня на выход. Пока шагали через замощенный брусчаткой двор, все ждал злого окрика в спину, но — нет, никто не всполошился, никто не бросился в погоню.

Никто ничего не понял!

Выйдя за калитку, я лишь покачал головой в ответ на предложение начальника охраны проводить меня до проходной.

— Думаю, здесь безопасно, — и рассмеялся тихим шепотком.

— Полагаю, это так, — ответил караульный и навязывать мне охрану не стал.

Я спокойно покинул зону ответственности Пурпурной палаты, а там повернул не к фонтану с каретой, а в противоположном направлении. Отыскал черневшую темными провалами окон канцелярию тюремного департамента, прокрался на задний двор конторы напротив и отмычкой отпер дверь черного хода. Осторожно переступил через порог, отыскал в темноте лестницу и поднялся по ней на второй этаж. Дверь на крытую галерею также не стала серьезным препятствием, и вскоре я уже крался по коридору гостевой резиденции в поисках нужной двери.

Зачем? Да просто решил не оставлять незавершенных дел, вот и все.

Мог бы удрать, но люди, подобные болезному господину, не привыкли оставаться в дураках. Такие даже в Пахарте достанут, лучшая защита от них — это нападение…

Мелькнул отблеск фонаря, в соседнем коридоре зазвучали шаги, и я поспешно схоронился в глубокой нише, а когда все стихло, выбрался из-за статуи мускулистого атлета и поднялся на третий этаж. Отыскал там черный ход, отмеченный в плане апартаментов, опустился на колени и заглянул в замочную скважину.

Одна лишь чернота.

Тогда приник к отверстию ухом и вскоре уловил скрип, шлепки, короткие женские всхлипы и вскрики. А еще — донесся характерный аромат опиумного дыма.

Похоже, кронпринц Иоанн берет от жизни все…

Отыскав на кольце подходящую отмычку, я отпер замок, тихонько проскользнул внутрь и сразу замер на месте, пытаясь разобраться в обстановке.

Кладовка, это просто кладовка.

Нашарив лежавшую на полке подушку, я стянул с нее наволочку и осторожно приоткрыл дверь. В гостиной никого не оказалось, но охи и ахи теперь доносились куда отчетливей. И, что вполне логично, доносились они из приоткрытой двери спальни.

Мимо которой я благополучно и прошмыгнул.

Осторожно пробрался в прихожую, задвинул засов входной двери и только после этого вернулся полюбоваться на крайне занимательное зрелище, благо темень в спальне рассеивали многочисленные светильники, а полупрозрачная ткань балдахина происходящего на кровати действа нисколько не скрывала.

Посмотреть действительно было на что. Кронпринц Иоанн оказался распластан на спине, руки и ноги наследника престола были примотаны шелковыми шнурами к стойкам, а обнаженная прима королевской оперы скакала на нем столь самозабвенно, что скрип дерева, полагаю, был слышен и в коридоре.

Да уж — обездвижить жертву и в самом деле проблемой не станет.

Опустившись на четвереньки, я проскользнул к мерно раскачивавшейся кровати, там резко приподнялся и отдернул балахон. Пустая наволочка накрыла запрокинутую девичью голову, а, прежде чем успел поднять крик одурманенный опиумом кронпринц, в его рот оказалась затолкана скомканная сорочка.

Инга принялась вырываться, и пришлось слегка ее придушить, потом я занялся наследником престола, шею которого без особого пиетета ухватил и сжимал до тех пор, пока не закатились яростно вперившиеся в меня глаза. Сразу ослабил хватку, нащупал пульс и с облегчением перевел дух.

Живой! Убивать кронпринца не входило в мои планы.

Смяв полученную от болезного господина бумажку, я зашвырнул ее в дальний угол, затем стянул с пальца серебряный перстень официала ордена Изгоняющих и спрятал его под подушкой, словно кольцо случайно слетело с пальца душителя.

А что удавить жертву не вышло, так ничего удивительного — артрит у человека.

Да — Якоб Ланц в очередной раз оправдал прозвище Ловкач и, пока из него выбивали дух, успел подменить моим перстнем перстень из бархатного мешочка на шее вербовщика. И пусть теперь болезный господин объясняется, каким образом кольцо с его личным номером оказалось под подушкой полузадушенного наследника престола!

Хотел бы я при этом присутствовать!

А даже если выкрутится, заговорщики вспомнят обо мне еще очень нескоро; будет время на новом месте обустроиться. Главное, ноги отсюда унести…

Соскочив с кровати, я поспешил к черному ходу, отпер дверь и настороженно выглянул в коридор. Никого. Тогда спустился на второй этаж и выбрался на улицу через открытое окно.

До фонтана добрался без приключений. Там заглянул в карету, убедился, что Джек до сих пор валяется без сознания, и щедро окропил его крепленым вином. После развязал путы, сунул полупустую бутылку под руку и со спокойной душой прикрыл дверцу.

Пьянство на рабочем месте в такой-то день — пустяки, дело житейское. Сегодня часовым точно будет не до переборщившего с вином господина Пратта.

Но нет, караульные бдели и проверяли все кареты подряд, невзирая на чины и звания их владельцев. Еще и лица высвечивали. В одном повезло — экзорцисты выезжающими нисколько не интересовались, их внимание полностью занимали те, кто двигался в противоположном направлении. А таких оказалось вовсе немало: челядь как раз начала подъезжать за припозднившимися на балу господами, и с той стороны выстроилась целая вереница карет.

Когда заглянули к Джеку, я хоть и обливался холодным потом, но все же нашел в себе силы пошутить:

— Только не разбудите, а то до утра не угомонится.

Начальник караула недобро глянул на незнакомого усача и спросил:

— Куда направляетесь, любезный?

— Велено домой доставить, — ответил я. — На Старгородскую аллею, дом второй от пруда.

— Проезжай!

И я проехал. На служебных воротах на карету никто не взглянул, а некие мутные личности, крутившиеся поблизости, ждали точно не меня. Ну какой из меня, право слово, Себастьян Март?

Кое-как разминувшись со встречными каретами, я вывернул на бульвар и придержал лошадей. Только придержал — и на козлы тотчас взобрался Ловкач, под глазом которого наливался глубокой синевой свежий синяк.

— Ну и рожа у тебя, Себастьян, — поежился он. — Раньше и то, право слово, краше была.

— Хмурый где? — спросил я у него.

— Здесь! — отозвался невесть когда запрыгнувший на запятки головорез.

— Лезь в карету, присмотри за рыжим.

— Серьезно?

— Да! Быстрее, пока он не очухался! — поторопил я его и, глянув на хитрющую физиономию Якоба, поинтересовался, как обстоят дела с опиумом.

— В лучшем виде, — доложил мошенник с лукавой улыбкой. — Никто не жалуется.

— Продолжай в том же духе.

— Продолжай? — озадачился Ланц. — А ты?

Забыв о чужом лице, я поморщился, и жулик отодвинулся, напуганный странной и страшной гримасой.

— По состоянию здоровья мне настоятельно требуется сменить климат, — вздохнул я, — но ты особо не наглей, за тобой есть кому присмотреть. Хмурый за партнера останется, да и мы с Густавом легко дотянемся. У нас длинные руки.

— Напугал! — фыркнул Якоб и уточнил: — И как долго мне твою ношу тянуть?

— А сколько прожить хочешь, на столько и ориентируйся, — посоветовал я, направляя лошадей в сторону порта. — Я, если когда-нибудь и вернусь, за тебя работать точно не стану.

— А лицо?

— Что — лицо?

— Теперь у тебя новое лицо?

Я прикоснулся к щеке, почувствовал неестественную упругость мертвой плоти и покачал головой:

— Нет, это чужое. Мне оно не нравится.

— Немногие в нашем деле могут позволить себе пользоваться собственным, — многозначительно выдал Ловкач и замолчал.

Так и ехали до самого порта — молча. А там я загнал карету прямо на пирс, соскочил с козел и наконец содрал с себя чужую кожу. С остервенением зашвырнул физиономию мертвеца в темную воду и только тогда вновь почувствовал себя живым.

— Ведите себя хорошо, — напоследок велел жуликам, вытащил из кареты валявшегося в беспамятстве приятеля и потащил его к покачивавшейся на волнах каракке.

Потащил к новой жизни; хочет он того или нет.

Я свой выбор сделал и менять его в любом случае не собирался.