Правила существуют не для того, чтобы их нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать. Разница, согласитесь, огромная.

Сколько я потерял на этом в прошлой жизни — считать страшно.

Сидишь перед экраном, расписываешь план. Вход здесь, выход здесь, стоп вот тут. Всё выверено до цифры.

А потом рынок дёргается не в ту сторону, внутри что-то ёкает — и ты выбрасываешь этот план к чёртовой матери. Двигаешь стоп. Досиживаешь позицию. Добираешь на просадке, потому что ну сейчас-то точно отскочит.

А после закрытия сидишь и с искренним недоумением смотришь в экран.

Всё же было расписано. Чёрным по белому. Твоей же рукой. Полчаса назад.

Почему я это сделал?

Ответа нет и не будет.

Так вот. Всё это я прекрасно знал.

И всё равно нарушил.

Поначалу я искренне наслаждался этим затворничеством: сидел в глубоком кожаном кресле, не спеша пил крепкий кофе, перечитывал классику, лениво следил за бегущими котировками на мониторах. Я чувствовал себя абсолютным победителем — человеком, который всё правильно рассчитал, предусмотрел любой сокрушительный удар и выстроил безупречную защиту. Аркаша казался мне просто старым, выжившим из ума маразматиком, возомнившим себя Наполеоном и споткнувшимся о собственное тщеславие.

Но к концу первой недели мой идеальный бункер начал меня медленно убивать.

Я сидел там уже просто по инерции.

Стало скучно.

Потом стало тошно.

К шестому дню я знал наизусть каждую трещину на потолке. Я перечитал всё, что было в квартире, включая инструкцию к кофемашине. Я трижды перебрал содержимое сейфа, дважды почистил стволы, которые и без того были в идеальном состоянии, и один раз, от полной безнадёги, разобрал и собрал обратно системный блок.

Я делал зарядку по два раза в день. Отжимался, приседал, качал пресс, ходил по коридору из угла в угол — восемь шагов туда, восемь обратно.

Проблема в том, что я по натуре человек деятельный. Мне надо куда-то ехать, с кем-то говорить, что-то решать. Сидение на месте для меня хуже физической боли.

К восьмому дню внутри уже отчётливо звенело.

И вот на девятый я принял решение.

Оно было идиотским, я это понимал даже в тот момент. Но человек, просидевший девять суток в бетонной коробке, аргументы понимает плохо.

Я сказал себе так.

Меня ищут не по-настоящему. Никакого федерального розыска в реальности нет: дело возбудили, повестку отправили по адресу прописки, но фотографии моей у постовых нет, и на каждом углу меня никто не караулит.

Аркадию сейчас не до меня — он тонет и отбивается от банков.

А я схожу с ума в четырёх стенах и от этого начинаю ошибаться. Живому человеку нужно хотя бы иногда выходить наружу.

Логика была железная. Как всегда в таких случаях.

Я оделся неприметно: старая тёмная куртка, кепка, шарф до подбородка. Взял немного налички, документы на другую фамилию оставил дома — с ними попадаться хуже, чем вообще без документов.

Ствол не взял.

Тоже слав богу.

«Фиат» я оставил, как обычно, за одну станцию от метро — в глухом дворе, в граде снятого на месяц. Правило это я соблюдал всегда: машина не должна стоять там, куда ты идёшь. полчаса езды и снова метро и я вышел у большого торгового центра на юге города.

И, чёрт возьми, мне стало хорошо.

Просто от людей.

Меня накрыло гулом. Живым, тёплым, беспорядочным гулом торгового центра в разгар буднего дня.

Девять суток я не слышал ничего, кроме гудения вентиляторов и попискивания сканера. Девять суток я не видел ни одного лица, кроме собственного в зеркале.

А тут это всё разом обрушилось на меня: голоса, шаги, скрип эскалаторов, звонки касс, чей-то смех, объявление по громкой связи о скидках в отделе бытовой техники.

Пахло выпечкой. Настоящей, из пекарни на первом этаже, где в стеклянной витрине лежали булки с корицей, и запах стоял такой, что у меня свело челюсти.

Я стоял посреди прохода и просто дышал.

Мимо шла жизнь.

Женщина катила коляску и одновременно говорила по телефону, зажав его плечом. Двое подростков ржали над чем-то у автомата с газировкой. Пожилая пара медленно шла вдоль витрин, и старик нёс обе сумки, а старуха держала его под локоть.

Я побрёл по этажам. Совершенно бесцельно.

Постоял у витрины с инструментами. Минут двадцать разглядывал шуруповёрты — хорошие, немецкие, с двумя аккумуляторами в комплекте. Мне они были не нужны абсолютно. Я просто стоял и читал характеристики на ценниках, как читают увлекательную книгу.

Купил книгу, которую и так собирался прочесть.

Потом свернул не туда и оказался в отделе игрушек.

И вот тут меня прихватило.

Там были куклы . Целая полка, от пола до потолка, коробки с яркими картинками. И я стоял перед ними, наверное, минут десять.

Потому что близняшкам сейчас почти три. Самый возраст для них.

Только видел я их последний раз четыре месяца назад.

Я стоял перед этой полкой,и понимал, что даже купить не могу. Куда я это повезу? В Аргентину? В свой бункер,?

Отошёл.

На эскалаторе впереди меня ехала пара. Молодые совсем, лет по двадцать пять. Он держал её за руку — не за ладонь, а как-то за пальцы, неудобно, но не отпускал.

Они молчали. Просто ехали вниз и молчали.

И вот от этого стало по-настоящему тошно.

Потому что я вдруг с абсолютной ясностью вспомнил, как мы с Катей точно так же ехали по эскалатору. В другом торговом центре, в другой жизни, Тогда мне казалось, что всё сложно и всё висит на волоске.

Господи, какое же это было простое время.

Я дошёл до конца зала, где стоял ряд игровых автоматов, и остановился.

Там кричали дети.

Мальчишка лет шести колотил по кнопкам, отец стоял сзади и что-то ему подсказывал, а мальчишка отмахивался: пап, я сам, я сам знаю!

Я смотрел на них дольше, чем следовало.

Мужчина лет тридцати пяти в дурацкой вязаной шапке. Явно не богач: куртка простая, ботинки давно просят замены. Наверняка у него ипотека, начальник-идиот и вечная нехватка денег до зарплаты.

И он стоит здесь, в среду, в половине шестого , со своим сыном.

А я не могу позвонить собственным детям иначе как раз в день

Вот такая, Пахомов, у тебя арифметика.

Я развернулся и пошёл на верхний этаж, в ресторан.

Заказал суп, стейк и кофе.

И вот это, если честно, было отдельным потрясением.

Я девять дней ел из банок. Тушёнка, консервированная фасоль, разогретый в микроволновке плов трёхдневной давности, растворимый кофе, потому что кофемашина требовала мытья, а мыть её было лень.

А тут мне принесли суп.

В белой тарелке, горячий, с пятнышком масла на поверхности и мелко нарезанной зеленью.

Я взял ложку и минуту просто смотрел на него.

Потом попробовал.

Обычный куриный суп. Ничего выдающегося — ресторан в торговом центре, средняя руки кухня, повар работает по стандарту.

А для меня это был вкус нормальной жизни.

Горячее. Свежее. Приготовленное человеком, который знал, что это будут есть.

Стейк принесли через десять минут. Прожарка вышла чуть больше, чем я просил, но мне было наплевать абсолютно. Я резал его, чувствовал, как поддаётся мясо, и думал только о том, что вот прямо сейчас, в эту секунду, мне хорошо.

Кофе оказался приличным. Не растворимая бурда, а нормальный эспрессо в маленькой чашке.

Я сидел у окна, смотрел вниз на заснеженную парковку, где люди грузили пакеты в багажники, и никуда не спешил.

Впервые за девять дней.

Даже не так. Впервые за несколько месяцев.

Просто человек обедает.

И знаете, о чём я думал?

Я думал, что если бы Катя сейчас сидела напротив, она бы обязательно сказала, что стейк пережарен, а я бы ответил, что нормально. И она бы забрала половину моей картошки, потому что свою уже съела. И девчонки бы сидели рядом, ныли, что хотят мороженое, и Настя бы обязательно опрокинула стакан.

Я так ясно это увидел, что даже отвернулся к окну.

Взрослый мужик. Тридцать пять лет. Сижу и чуть не реву над тарелкой в торговом центре.

Ладно.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть, и всё закончится. Я всё просчитал, механизм запущен, осталось дождаться.

Ещё месяц, может, два.

А потом самолёт, аэропорт в Буэнос-Айресе, и Аня повиснет на мне с разбегу, а Настя будет стоять в стороне и делать вид, что она уже взрослая, и только потом подойдёт.Алиска обнимет и будет шмыгать носом и только Катя подойдет последняя

Ради этого можно потерпеть.

Я допил кофе, попросил счёт и расплатился.

Половина третьего.

И пошёл в туалет.

Туалеты в том центре располагались в дальнем конце коридора, за поворотом от ресторанной зоны. Длинный проход, боковое ответвление к служебным помещениям, и уже в самом конце — двери.

Народу там не было.

Вот на это я и обратил внимание. Слишком тихо для торгового центра в разгар дня. Но обратил уже поздно, на подходе к двери, и всё равно списал на будний день и время между обедом и вечером.

Я толкнул дверь и вошёл.

Помещение было пустым. Три кабинки, ряд раковин, зеркала, гулкая кафельная тишина.

И в этой тишине за моей спиной щёлкнул замок.

Я успел развернуться.

Их было двое.

Первый — здоровый, коротко стриженный, лет тридцати, в тёмной куртке. Он и повернул замок. Второй стоял чуть дальше, у стены, и был поменьше, но двигался иначе — мягко, с чуть согнутыми коленями. Такой походки у обычных людей не бывает.

Первый шагнул ко мне без всяких предисловий. Сразу, молча.

Правая рука пошла в широком замахе, целясь мне в челюсть, и в этом замахе было слишком много силы и слишком мало техники.

Тело сработало само.

Пятнадцать лет по три раза в неделю. Серёга вбивал в меня это до полного автоматизма, до состояния, когда голова не участвует вообще.

Я не стал отшатываться. Наоборот, шагнул навстречу и внутрь удара, сбивая его руку предплечьем. Захват за рукав и за отворот, поворот корпуса, подсед.

Бросок через бедро.

Он был тяжелее меня килограммов на пятнадцать, но в самбо это как раз работает против тебя, если ты не умеешь падать.

Падать он не умел.

Здоровяк улетел спиной на кафель с грохотом, от которого зазвенели зеркала, и остался лежать, хватая ртом воздух.

Всё это заняло секунды полторы.

Хорошо, подумал я. Теперь второй.

И вот со вторым я ошибся.

Он не пошёл в атаку, как первый. Он не размахивался и не орал. Он просто шагнул вбок, разрывая мне угол, и я потерял ту долю секунды, за которую нужно было решать.

А потом он вошёл в клинч — коротко, плотно, ныряя мне под руку.

Я успел почувствовать, что он делает, и даже начал сопротивляться. Поздно.

Захват. Разворот. Его предплечье легло мне поперёк шеи, второй рукой он замкнул рычаг, и я мгновенно понял, что человек знает ровно то же самое, что и я. Может, и получше.

Удушающий сзади. Классический, чистый, отработанный.

Я упёрся подбородком, дёрнулся, попробовал сбить локтем — но он уже держал плотно, и в глазах поплыли те самые тёмные пятна.

— Не дёргайся, — сказал он мне на ухо. Спокойно, без злобы. — Не надо.

Он ослабил давление ровно настолько, чтобы я не отключился.

Меня развернули и толкнули в боковую дверь, которой я даже не заметил, — в узкую подсобку с ведрами, швабрами и стеллажами.

Там уже горел свет.

И там стоял Аркадий.

Я его не сразу узнал.

Не потому, что он изменился внешне — хотя изменился, конечно. Осунулся, посерел, костюм висел на нём мешком. Дело было в другом: я никак не ожидал увидеть его в этой подсобке, среди ведер,это был шок.

Он смотрел на меня молча.

Долго смотрел, секунд двадцать. И в этом взгляде было такое, чего я в нём никогда не видел за одиннадцать лет. Ни жадности, ни хитрости, ни самодовольства.

Ненависть. Чистая, беспримесная, злоба.

Второй по-прежнему держал меня сзади за шею и за руку, заломленную вверх. Здоровяк, отдышавшись, вошёл следом и встал у двери, потирая спину и глядя на меня многообещающе.

— Ну здравствуй, Игорь, — сказал наконец Аркадий.

Я промолчал.

— Что молчишь? — Он подошёл ближе. — Раньше ты был разговорчивый. Раньше ты мне лекции читал. Про то, как надо и как не надо.

Я смотрел ему в лицо.

— Отпустите его, — сказал он наконец.

— Что?

— Отпустите! — он почти крикнул.

Боевики посмотрели на меня с искренним удивлением. Кажется, они впервые видели человека, который в такой позиции ещё раздаёт команды.

Аркадий усмехнулся.

— Ты знаешь, что самое смешное, Игорь? — Он подошёл ближе. — Ты до сих пор думаешь, что это переговоры.

И кивнул.

Первый удар пришёлся под рёбра справа.

Второй — в живот, ниже, и вот от него подкосились ноги.

Дальше я перестал считать.

Не знаю, сколько это длилось. По ощущениям вечность, по факту секунд тридцать.

Меня держали, поэтому упасть я не мог. И вот это было хуже всего: тело не могло сложиться, свернуться, уйти от удара. Оно просто принимало.

Потом отпустили, и я сложился. Опустился на колени, упёрся ладонями в грязный кафель и попытался вдохнуть.

Вдоха не получалось. Совсем.

Аркадий присел рядом на корточки.

Его начищенные ботинки оказались прямо перед моими глазами. Дорогие. Английские.

— Запомни, гнида, — сказал он тихо. — Ты сейчас живой только по одной причине.

Он помолчал.

— Я не забыл Германию. Не забыл, как мы сидели втроём в том номере в чёрный понедельник и я боялся дышать. Не забыл, как встречал тебя в роддоме вместе с Петром Васильевичем. Лену. С Алиской на руках.

Его голос сорвался и тут же выправился.

— И как ты лежал серый после смерти Лены, с пустыми глазами, и не жрал днями, — тоже не забыл.

Я молчал. Не потому, что не хотел ответить. Просто дышать было нечем.

— Так что не думай, что ты самый умный, — сказал Аркадий. — Я всё помню. Всё до последнего дня.

Он поднялся.

— Но если ты ещё раз сделаешь мне такую подставу — клянусь, меня не остановят даже твои дети. Я тебя урою. Ботинки развернулись и ушли.

Дверь закрылась.

Не знаю, сколько я простоял на четвереньках. Может, минуту. Может, пять.

Потом кое-как поднялся, держась за стеллаж, и добрёл до раковины.

Из зеркала на меня смотрел человек с серым лицом

Я умылся холодной водой. Оперся о раковину и постоял ещё немного, пока не выровнялось дыхание.

Потом ощупал бок.

Рёбра, кажется, целы. Больно, но целы: перелом я бы почувствовал сразу, там боль другая, острая, с прострелом при вдохе.

Я застегнул куртку, поправил кепку, вытер лицо рукавом.

И пошёл.

Через ресторанную зону, мимо витрин, мимо игровых автоматов, где по-прежнему визжали дети. Медленно, ровным шагом, никуда не торопясь.

На улице шёл снег.

До метро я дошёл за десять минут, дважды остановившись — сначала у ларька, сделав вид, что рассматриваю витрину, потом просто у столба.

В вагоне сел и закрыл глаза.

Проехал свою станцию. Проехал следующую. Вышел через три, поднялся наверх, перешёл на другую линию и поехал обратно.

Двор с гаражами я осматривал минут пятнадцать, прежде чем подойти к «фиату».

Стоял в тени за трансформаторной будкой и смотрел.

Машина как машина. Снег на капоте лежит ровно, следов вокруг нет, кроме собачьих. Ни одного человека во дворе, ни одной чужой машины с работающим двигателем.

Только потом я подошёл, обошёл её кругом, посмотрел под днище и на колёса.

Чисто.

Сел за руль, завёл с пол-оборота и поехал.

Ехал я, разумеется, не домой. Сделал два круга по району, дважды свернул во дворы, один раз остановился и подождал минут семь.

Хвоста не было.

И только когда я загнал «фиат» в дальний двор в трёх кварталах от Медведково, заглушил двигатель и остался в темноте один, я наконец разжал руки на руле.

Пальцы замерзли

Меня трясло.

Не от страха — от адреналина, который наконец пошёл на спад и теперь выходил вот таким мелким, унизительным дрожанием.

Я сидел в холоной машине, смотрел на заснеженное лобовое стекло и думал одну-единственную мысль.

Правила существуют не для того, чтобы их не нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать.