Я всегда просыпаюсь рано — обычно в шесть, а иногда и вовсе в пять утра, когда весь дом ещё погружён в сумеречный сон. Но сегодня, видимо, сказался вчерашний суматошный вечер, и я проспал почти до семи.

Выйдя на крыльцо, я вдохнул обжигающий, бодрящий морозный воздух. Натянув капюшон, я побежал по привычной садовой дорожке, намереваясь сделать утреннюю пробежку. Однако, огибая угол заснеженной оранжереи, я неожиданно замер. Из-за стеклянной стены доносился приглушённый, но эмоциональный спор. Голоса принадлежали Алисе и Андрею.

Я невольно притормозил в тени развесистой туи и прислушался.

— Андрей, перестань ломать комедию и вставать в позу, — тихо, но с нажимом говорила Алиса. — Если весь затык упирается исключительно в деньги, я могу закрыть этот вопрос в одну секунду. я сама за всё заплачу.

— Нет, Алиса. Нет и ещё раз нет, — твёрдо отрезал Андрей. — Это абсолютно неприемлемо. я не буду брат твои деньги .Я всё решил, и точка.

— Решил? — Алиса с досадой всплеснула руками, и её голос зазвенел от подступающей обиды. — Ты всё решил единолично! А обо мне ты вообще подумал? О нас? Ты хоть представляешь, сколько времени уйдёт? .Четыре года .Ты предлагаешь мне просто сидеть и ждать годами, пока ты докажешь миру свою гордую независимость?

— Это не доказывание миру, Алис, Это моё право стоять рядом с тобой на равных, а не быть бесплатным приложением к состоянию твоей семьи. И если мне нужно время, чтобы встать на ноги... Ты будешь меня ждать.

— Дело не в том, буду ли я ждать! — с чувством выдохнула дочь. — Дело в том, зачем тратить годы на возведение искусственных барьеров, когда мы могли бы строить нашу жизнь прямо сейчас!

Я внезапно осознал, что влез в личный, болезненный чужой разговор. Слушать это дальше из укрытия было неправильно. Я решил потихоньку, шаг за шагом, отступить назад, чтобы оставить их наедине и сделать вид, что меня здесь вообще не было.

Я начал осторожно пятиться, но зимняя подошва предательски поехала. Нога неудачно подвернулась на скользкой, припорошенной снегом плитке. Я потерял равновесие, неловко взмахнул руками, чтобы не рухнуть в сугроб, и громко, отчётливо чертыхнулся.

Голоса за стеклянной стеной оранжереи мгновенно стихли.

Секунду спустя из-за угла выглянула Алиса. Её заплаканная, расстроенная мордашка выражала крайнюю степень изумления. Она шмыгнула носом, широко распахнула покрасневшие глаза и растерянно выдохнула:

— Папа?..

— Извини, дорогая. — Я стянул капюшон и развёл руками. — Пробежка. Не знал, что вы тут.

— Доброе утро, сэр, — тут же подтянулся Андрей.

— Всё нормально, пап, — быстро сказала Алиса, отвернувшись на секунду. — Мы закончили.

Голос дрогнул.

Я всмотрелся в дочь.

Утренний свет резко подсвечивал её лицо. Глаза красные, губы сжаты. И в глубине — не обида, а самый настоящий страх. Так смотрят не обиженные девчонки. Так смотрят, когда из-под ног выбивают опору.

— Закончили. — Я снял перчатки. — На тебе лица нет, Алис. Что случилось?

Ничего - шмыгнула носом она

Алиса- Я поднял тон голоса

Она шагнула ко мне, вцепилась в рукав куртки и выдохнула.

— Он в армию собрался.

— Куда?

— В американскую армию. По контракту. — Она подняла на меня глаза, и в них была уже не жалость к себе, а злость. — Пап, скажи ему, что он идиот. Меня он не слышит.

Я перевёл взгляд на Андрея.

Парень глаз не отвёл, хотя ему явно было не по себе. В лице угадывалось то самое упрямство, которое я слишком хорошо помнил по себе. Упрямство человека, загнанного в угол, который скорее сдохнет, чем попросит.

— Интересный поворот, — сказал я. — Может, объяснишь?

— Я объясню, — перебила Алиса. — Он всё равно нормально не расскажет.

И выложила всё разом, на одном дыхании.

— Он из обычной семьи. Совсем обычной, ты понимаешь? У его родителей не было ни цента на такой университет. Его взяли по спортивной стипендии, за американский футбол. Четыре года он пахал: тренировки, матчи, и при этом учился на отлично.

Она перевела дух.

— А футбол там — это не игра, пап. Это мясорубка. Удары по голове, сотрясения, каждый матч травма. В прошлом году начались головные боли. Потом он отключился в раздевалке. Врачи сказали прямым текстом: бросаешь сейчас или через пару лет становишься инвалидом.

Андрей поморщился, но возражать не стал.

— Он бросил. — Алиса сцепила пальцы. — И в ту же секунду с него сняли стипендию. Моментально. Он пошёл работать на две работы, крутился как мог, но чтобы закрыть долг по оплате и доучить последний курс, не хватает ста тысяч.

Она посмотрела на меня в упор.

— Сто тысяч, пап. Для нас это вообще не деньги. Я ему говорю: возьми, я закрою, и забудем. А он...

— А он не берёт, — закончил я.

— Не берёт! — Она всё-таки сорвалась. — Говорит, что не станет альфонсом. Не станет, приживалом при богатой девочке. Мы, между прочим, познакомились, когда он вообще не знал, кто я такая. Для него я была просто Алиса. А когда он этот дом увидел, у него будто переключатель щёлкнул.

— И поэтому армия?

— Поэтому армия. — Она вдруг заговорила очень ровно, и это было хуже слёз. — По контракту дают подъёмные и закрывают долги за учёбу. Всё чисто, всё законно. Только его могут отправить куда угодно. На любую базу. В любую точку.

Она посмотрела на Андрея.

— Он готов уехать от меня и подставляться под пули.

Она отвернулась и стала смотреть в сторону оранжереи. Плечи у неё чуть дрожали, но плакать она больше не собиралась — я это видел.

Стало тихо. Только ветер шумел в соснах.

Андрей шагнул вперёд.

— Сэр. — Он заговорил на чистом русском, чуть медленнее обычного. — Алиса права во всём, кроме одного. Я не ищу смерти и в героя не играю.

— А в чём тогда дело?

— Я вырос в семье, где мужчина платит по своим счетам сам. — Он помолчал. — Если я возьму у неё сто тысяч, я больше не смогу смотреть вам в глаза. И ей в глаза не смогу. Я стану парнем, который удачно пристроился, и это будет правдой. Я её люблю. Поэтому мне важно остаться тем человеком, которого она полюбила. А не приложением к вашему счету.

Я молчал.

Передо мной стоял обычный парень. Без связей, без папы за спиной, с отбитой на поле головой, с долгом и с головными болями по утрам.

Я посмотрел на дочь. Потом на этого упрямого американского Смита с абсолютно русскими глазами. Убрал руки в карманы.

— Так. Значит, сто тысяч. Спорт, травма головы, служба по контракту. — Я кивнул сам себе. — Ясно.

Подошёл к Андрею ближе, оглядел его сверху донизу и хмыкнул.

— Слышь, солдат. А ты вообще понимаешь, куда лезешь с такой головой?

Он моргнул.

— В смысле?

— В прямом. Тебя на первой же медкомиссии завернут. — Я пожал плечами. — Сотрясения, обмороки, противопоказания в карте. Думаешь, у них там врачи глупее твоих университетских? Запросят историю болезни и вежливо, по-американски, скажут до свидания.

— Берут. — Андрей горько усмехнулся и качнул головой. — Сейчас берут всех. Мы слишком глубоко застряли в Афганистане, контрактников не хватает катастрофически. На моё сотрясение просто закроют глаза.

Алиса медленно повернулась ко мне.

В её глазах стоял такой ужас, что у меня самого внутри всё перевернулось.

Я отряхнул снег с колена.

— Так. Алиса, иди в дом. А ты, — я посмотрел на Андрея, — пойдёшь со мной.

— Сэр. — Он тут же выпрямился, заиграв желваками. — Если вы хотите говорить про финансовую помощь, скажу сразу: денег я не возьму. Ни у вас, ни у Алисы.

Вот же лось упёртый.

— А кто с тобой про деньги говорит? — спокойно перебил я. — Ты, кроме своего футбола, чем-нибудь ещё занимался? Нормальным спортом?

— Борьбой. — Он помедлил. — В школе был чемпионом штата. Занимался серьёзно. Но за борьбу полной стипендии не давали, поэтому перешёл в футбол.

— Понятно. Значит, база есть. Пошли в зал, мне нужен спарринг-партнёр.

Андрей опешил. Он оглядел мой спортивный костюм, потом моё лицо и слегка нахмурился.

— Сэр, при всём уважении... Я вас поломаю. Во мне двести сорок фунтов, я тяжелее вас килограммов на пятнадцать. Я привык работать в контакт, на полную. А у вас...

— А у меня что?

— Ну... — Он замялся. — Разница в возрасте.

— Пятнадцать лет, — согласился я. — Пошли.

— Папа, ты серьёзно?! — ошарашенно воскликнула Алиса.

Я не обернулся и продолжал шагать к дому.

— Calme-toi, ma fille, — тихо сказал я по-французски. — J'espère qu'il ne comprend pas le français?

«Спокойно, дочь. Надеюсь, он не понимает по-французски?»

— Non, pas du tout, — так же быстро откликнулась она, понизив голос. — Il ne connaît pas un mot.

«Нет, совершенно. Он не знает ни слова».

— Excellent. Dis-moi, t'ai-je déjà donné une raison de douter de moi?

«Отлично. Скажи, я когда-нибудь давал тебе повод во мне сомневаться?»

— Non. — Алиса замялась. — Mais j'espère que tu sais ce que tu fais. C'est un athlète, papa.

«Нет. Но я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Он всё-таки спортсмен, пап».

— Посмотрим, какой он спортсмен, — пробормотал я уже по-русски и толкнул дверь цокольного этажа.

Мы спустились в зал.

Это была не та красивая комнатка с зеркалами и гантельками для галочки, какими обычно хвастаются владельцы загородных домов. Тяжёлые тренажёры по периметру, беговая дорожка, на которой Катя по утрам наматывала свои километры, два стокилограммовых мешка вдоль стены.

А в центре — настоящий борцовский ковёр. Плотные вязкие маты на амортизирующем подиуме.

Мы с Серёгой пахали на этом ковре трижды в неделю начиная с девяносто третьего. Это была не дань моде и не попытка держать форму.

Это была привычка выживать.

— Алиса, иди помоги матери с сёстрами, — скомандовал я, стягивая куртку.

— Пап. — Она застыла у двери.

— Иди.

Дверь за ней закрылась.

Нет, я не собирался устраивать перед дочерью пацанские разборки и выяснять, кто из нас дальше плюнет.

Мне нужно было другое.

Этот парень принял решение и заперся в нём намертво. Спорить с ним словами было бесполезно — я по себе знаю, как это работает: чем больше тебя убеждают, тем крепче упираешься. А человек, которого хорошо приложили о маты, обычно начинает слушать.

Хотя бы полчаса.

Андрей снял толстовку, и я невольно присвистнул про себя.

Парень был сложен как машина. Широченная спина, литые плечи, трапеции подпирают уши, тяжёлые кулаки со сбитыми костяшками. Килограммов сто десять живого молодого мяса, и всё это на полголовы выше меня.

В его глазах читалась вежливая снисходительность к богатому папе, решившему поиграть в крутого.

— Сэр, давайте без экстрима. — Он вышел на ковёр, разминая шею с сухим хрустом. — Я не хочу вас травмировать. Если вам важно проверить мои кондиции — давайте вполсилы.

— Вполсилы будешь с бабушкой в шахматы играть, — сказал я, вставая в стойку. — Работаем в полную.

— Зачем?

— Затем, что у меня к тебе предложение. Спор.

Андрей насторожился.

— Слушаю.

— Кладёшь меня на лопатки или берёшь на болевой — я больше никогда не лезу в ваши дела. Ни словом. Хочешь в армию — иди в армию, я даже отговаривать Алису не стану. Считай, что меня в этой истории нет.

Он прищурился.

— А если ложусь я?

— Тогда месяц работаешь у меня. Официально, с трудовым договором, пять тысяч в месяц. Не подачка, а зарплата — отработаешь до цента. Ты, я так понимаю, академ уже взял?

— Мне не нужно сидеть на лекциях, — нахмурился он. — Сессию я закрыл, остались финальные экзамены в апреле.

— Значит, время есть.

Андрей помолчал. Потом опустился в низкую стойку вольника — плечи прижаты, центр тяжести внизу.

— Согласен.

Ну тогда поехали раз два три -бросил я

И он рванул вперёд без раскачки.

Взрывно, мощно, по-американски. Сказались годы в футболе: он пошёл в проход в ноги, чтобы смять меня весом и впечатать в маты за одну секунду.

Я этого ждал.

Прямолинейная сила — подарок для самбиста. Вместо того чтобы встречать эту тушу в лоб, я отшагнул в сторону, сбил его руки предплечьями и, поймав момент, когда он потерял баланс от собственного разгона, вставил зацеп под опорную ногу.

Хлопок.

Андрей перелетел через мою ногу и с гулом впечатался спиной в маты. Воздух вышел из него с треском.

Он на секунду замер, ошарашенно глядя в потолок.

Явно не понял, как оказался внизу.

— Вставай, — сказал я.

Он поднялся медленно. Глаза потемнели.

И вот теперь передо мной был уже не вежливый гость.

Он пошёл в плотный клинч. Решил задавить силой.

И задавил.

Он сгрёб меня за плечи и шею, и хватка у него оказалась как у гидравлического пресса. Мы сцепились вплотную, у меня хрустнуло что-то в плече.

Через минуту я понял простую вещь: я эту схватку проигрываю.

Дыхания у меня хватало ровно на две минуты такой работы. У него — минимум на десять. Он был тяжелее на пятнадцать килограммов, моложе на пятнадцать лет, и каждая из этих цифр сейчас работала против меня.

В пояснице отозвалась старая травма. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Он подмял меня, скрутил корпус и всё-таки свалил.

Мы рухнули на ковёр, и он оказался сверху.

Локоть намертво прижал мне грудную клетку, не давая вдохнуть. Он навалился всем весом, и в глазах у него вспыхнуло торжество.

— Всё, сэр, — пропыхтел он. — Лежать.

Вот тут я и понял, что у меня остался ровно один шанс.

Не сила. Не выносливость. И даже не опыт.

Один-единственный приём, который Серёга вбивал в меня пока он не стал делаться сам, без всякого участия головы.

Я дождался той секунды, когда он расслабился, поверив в победу.

Резкий выдох. Сжал корпус, пропустил его локоть глубже — и, выгнувшись как пружина, ушёл бёдрами.

Правая нога взлетела вверх, захлестнув его шею. Левая перекрыла корпус. Я скрестил лодыжки у него на затылке, выгнул таз и мёртвой хваткой вцепился в его правую руку, выкручивая кисть наружу.

Классический рычаг локтя снизу.

— А-а-агх!

Его сустав встал на излом.

Он попытался встать — попробовал поднять меня вместе со своими ста десятью килограммами на одной руке. И почти поднял.

А потом захлопал левой ладонью по моему колену.

— Сдаюсь!

Я отпустил сразу.

Он перевалился на бок, прижимая локоть к груди и дыша, как загнанная лошадь.

А я лёг на спину рядом.

Не картинно, не эффектно. Просто лёг, потому что встать не мог. В глазах плавали чёрные точки, лёгкие жгло, а поясница отзывалась на каждый вдох.

Тридцать девять лет, мать твою.

Мы лежали на матах вдвоём и молча пыхтели в потолок.

— Сэр, — просипел наконец Андрей. — Как?

— Это самбо , — выдохнул я. — Меня им человек ломал по три раза в неделю. С девяносто третьего.

— Зачем?

— Затем, что тогда это было нужно.

Он помолчал.

— Я вас почти сломал.

— Ты меня и сломал, — честно сказал я. —. Продержись ты ещё чуть-чуть — и лежал бы тут

Андрей приподнялся на локте и посмотрел на меня с настоящим изумлением.

Он-то ждал, что я буду хорохориться.

— Тогда почему…

— Потому что тебе нужно было победить, а мне нужно было выиграть, — я с трудом сел на матах, опираясь на руку и переводя дыхание. — Это разные вещи. Ты работал на силу. А я просто ждал ту самую одну секунду. Она у тебя была ровно одна, и ты мне её подарил, когда решил, что всё кончено.

Я помолчал пару секунд, глядя на парня, и добавил уже тихо,:

— Послушай меня, Андрюша... Ты появился в моём доме только вчера. И, честно говоря, мне на тебя было бы абсолютно плевать. Но тебя, как выясняется, любит моя дочь. А она для меня — весь мир.

Он молчал.

Я поднялся — медленно, держась за поясницу, — и протянул ему руку.

Он посмотрел на неё. Потом на меня.

И спеси в его глазах больше не было. Было другое: то самое уважение, которое один боец испытывает к другому, когда понимает, что его переиграли.

Он взял мою ладонь, и я рывком помог ему встать.

— Проход в ноги у тебя хороший, — сказал я, отдышавшись. — Мощный. И реакция отличная.

— А голова?

— А голова у тебя нормальная. Просто ты ей пока не пользуешься, когда злишься. — Я взял с края ковра полотенце и вытер лицо. — Со временем пройдёт. Если доживёшь.

Он усмехнулся.

Впервые за всё утро.

— Уговор помнишь? — спросил я.

Андрей выпрямился и хмуро кивнул.

— Помню.

— Завтра в семь подъём. После завтрака жду у себя в кабинете. Что ты здоровый, я уже понял. А вот как у тебя голова работает — пока не знаю.

— Хорошо, сэр.

— Не сэр, а Игорь.

— Хорошо. Игорь.

— И вот что ещё. — Я перекинул полотенце через плечо. — Для Алисы и особенно для Кати мы просто немного поборолись, попробовали силы и остались очень довольны друг другом. Ясно?

Андрей посмотрел на свой красный локоть, потом на то, как я держусь за поясницу.

— Абсолютно ясно, — сказал он.