Счастье не должно длиться слишком долго. Иначе привыкаешь и перестаёшь его замечать.

Я сидел в глубоком кресле с бокалом коньяка. На вертушке плавно крутилась пластинка — ELO заливал комнату мелодичными звуками «Ticket to the Moon».

Странная штука память. Именно эту песню я услышал, очнувшись тогда у Феди в квартире. Когда очнулся и начал жить второй раз.

Господи, когда это было. Тринадцать лет прошло.

Лисёнок играла у себя. Гувернантке ещё вчера дали отпуск, так что в школу Алиска сегодня не поехала и, как любой нормальный ребёнок, была этому несказанно рада.

Резко зазвонил внутренний телефон.

Я поднялся, нажал микролифт проигрывателя. Игла оторвалась от винила, музыка смолкла. Не знаю почему, но тяга к пластинкам осталась у меня ещё из прошлой жизни, а модные нынче компакт-диски я так и не полюбил — слишком мёртвым казался звук.

— Да.

— Игорь Валерьевич, тут Сергей Витальевич приехал, а с ним Аркадий Александрович. — Голос охранника звучал взволнованно. — Проехать хотят, а Сергей Витальевич ругается на чём свет стоит, грозится нас уволить, что не пускаем. И это... с ними ещё две машины охраны.

Я усмехнулся.

— Не бойся, боец. Я его сам уволю. Сейчас подойду.

Две машины охраны.

Ещё позавчера Серёга ездил на одной. Значит, за сутки что-то изменилось, и изменилось не в лучшую сторону.

Подойдя к стеллажу, я сам не понял, какой инстинкт сработал. Пальцы привычно нащупали скрытую кнопку, и в ладонь с тихим щелчком лёг тяжёлый прохладный «глок». Я сунул его сзади за ремень, поправил куртку и пошёл к воротам.

Подходя к створкам, я коротко подмигнул парням на посту: молодцы, всё правильно. Виталик с напарником заметно расслабили плечи.

Я нажал кнопку селектора.

— Слушаю.

— Игорёк, ты с дуба рухнул?! — тут же загремел из динамика сиплый голос Серёги. — Что за дела? Нас твои лбы не пропускают!

— Правильно делают. Это мой прямой приказ.

— И с каких это пор у нас такие порядки? — глухо, с затаённой обидой спросил Аркадий.

— Со вчерашних, Аркаша. С пяти вечера.

— Послушай... — снова завёлся Серёга, но в динамике раздался шорох, и его оттеснили от микрофона.

— Погоди, Серый. — Голос Аркадия звучал вымотано, без всякого привычного пафоса. — Игорь, мы поговорить приехали. Нормально поговорить. Я вчера перегнул, признаю. Извиниться хочу. И Пётр Васильевич сказал, что надо это закрывать. Нельзя нам так.

— А позвонить не могли?

— А ты бы ответил? — вздохнул Аркадий. — Ты бы придумал тысячу причин. Занят, болеешь, потом как-нибудь. Я что, тебя не знаю? Вот мы и приехали.

— Кстати, Серёг. — Я перевел разговор — Что за две машины сопровождения?

Пауза.

— Со вчерашнего дня так ездим, — отозвался Серёга уже другим тоном, сухим и рабочим. — Ночью двоих наших приняли на Каширке. Обошлось, но машину пожгли. Времена, Игорь.

Ясно. Обстановка.

— Для разговоров у меня всё равно времени нет, — сказал я в микрофон. — Я обещал ребёнку поездку в «Макдоналдс».

На том конце наступила тишина. А потом Аркадий тихо, совсем без прежней спеси, произнёс:

— Ну... и поехали в «Макдоналдс». Вместе.

— Пап... А там дядя Серёжа?

Я вздрогнул и мгновенно задвинул «глок» глубже за ремень, прикрыв полой куртки.

Совсем из головы вылетело. Пошёл к воротам с оружием, а ребёнку даже не сказал сидеть дома.

Алиса стояла в двух шагах, в наспех натянутых на босу ногу кроссовках и распахнутой куртке поверх домашнего, и смотрела на меня снизу вверх огромными любопытными глазами.

— Да, Лисёнок. Там дядя Серёжа и дядя Аркаша.

— А почему ты их не пускаешь? — Глаза у неё округлились ещё больше. — Ты же сам сказал, что мы в «Макдоналдс» едем!

Услышав её голос, Серёга тут же прорвался к селектору, забыв про всю свою суровость и обиды:

— Алиска! Зайка! Да мы только за! Нам этот «Макдоналдс» за счастье! Мы за гамбургеры хоть на край света!

— А они что, не хотят с нами? — искренне удивилась дочь, переводя взгляд с меня на динамик.

— Они-то как раз очень хотят, — вздохнул я.

— Ну так поехали вместе!

Алиса улыбнулась чисто и счастливо, совершенно не понимая, зачем взрослые дяди устроили такую драму из-за поездки за вредной едой.

Я посмотрел на неё, качнул головой и пробормотал про себя: «Эх, миротворец ты мой».

И махнул рукой охране.

Виталик нажал на пульт. Электропривод зажужжал, и тяжёлые створки медленно поползли в стороны.

Не успела щель раскрыться на метр, как в неё буквально проскочил Серёга. Подлетел к нам, с ходу подхватил Алиску, поднял в воздух и крутанул вокруг себя так, что её звонкий хохот разнёсся по всему двору.

— Алиса! Милая моя! Как же я соскучился!

Девочка раскинула руки и залилась смехом.

А Серёга, аккуратно опустив её на землю, посмотрел на меня поверх тёмной макушки — виноватыми, стеклянными, совсем телячьими глазами человека, который не умеет говорить о таких вещах словами.

В «Макдоналдсе» было непривычно тихо.

Ещё один негласный признак кризиса. Сеть старалась удерживать рублёвые ценники, но при новом курсе еда подорожала почти втрое, и двухэтажные залы, которые ещё летом брали штурмом, заметно опустели.

Алиска быстро расправилась со своей порцией, запила густым молочным коктейлем и завертела головой по сторонам. Вскоре её внимание привлекла девочка примерно того же возраста, одиноко слонявшаяся между рядами пустых столов, пока её родители стояли у кассы.

— Пап, можно я пойду познакомлюсь?

Получив разрешение, она соскочила с диванчика и побежала к ней. Ей банально было скучно в компании троих взрослых мужиков, решающих свои тяжёлые дела.

К тому же в нашем посёлке дети на улицах не появлялись вовсе. Каждый сидел за своим высоким глухим забором.

Да я и сам почти никого не знал из соседей по Заречью. Раньше всеми знакомствами занималась Лена. После её гибели связи с округой оборвались окончательно.

— Ну что, так и будем сидеть? — проворчал Аркадий, нервно крутя в руках пустой стаканчик. — Игорь, я же извинился. Сколько можно?

Я не отрывал взгляда от дальнего конца зала, где Алиска уже вовсю что-то увлечённо объясняла новой знакомой. Серёга рядом занимался тем же самым: сидел с каменной физиономией и вёл девочку взглядом, не упуская ни одного движения вокруг неё.

— Аркаш, ты какого года? — тихо спросил я, не поворачивая головы.

— В смысле? — Он замялся, не ожидав такого вопроса. — Тридцать седьмого.

— То есть шестьдесят один.

— Ну да. А что?

— Вот скажи мне... зачем? — Я медленно повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Что — зачем?

— Вот всё это зачем? Фирма, бесконечные проблемы, нервы, разборки, риски, чужие глупости. У нас денег как у дурака махорки. Нам хватит до конца дней, да ещё детям и внукам останется на три жизни вперёд. Тебе-то этот марафон зачем?

Аркадий открыл рот, но я не дал вставить слово.

— Вот Петра Васильевича я понимаю прекрасно. Он Советский Союз внутри себя отпустить не может. Его не просто социалка гложет — его разрывает от того, что из страны делают второстепенное государство и загоняют в стойло. Для него это личное. Дело чести кадрового разведчика. А тебе это зачем, Аркаша? Понты? Медаль на грудь? Пальцы веером перед знакомыми?

— Ну, я тоже... о будущем думал, — сбивчиво попытался он, но под моим взглядом сдулся.

— Аркаша. — Я перебил его мягко, — Ты знаешь, что я сказал Петру Васильевичу, когда открылся ему?

Аркадий невольно выпрямился. Мою тайну он знал, но напрямую мы её ни разу не обсуждали. И уж точно не посреди полупустого «Макдоналдса».

— Я сказал ему так: Пётр Васильевич, когда вам захочется взбрыкнуть и указать мне моё место, смотрите не на меня, а куда-нибудь в сторону. Так вам будет легче понять, с кем вы на самом деле разговариваете. — Я усмехнулся. — Я прожил две жизни, Аркаша. И вторая ещё не кончилась. Так что ответь мне без пыли в глаза и без дешёвого пафоса: на кой чёрт всё это нужно лично тебе?

Аркадий сидел задумавшись, крутя в пальцах стаканчик. Из его глаз впервые за долгое время ушла спесивая надменность. Осталась глухая, въевшаяся усталость.

— Мне это надо, потому что деньги и статус — это моя броня, — тихо, но убеждённо произнёс он. — Когда я работал на Контору, я знал, что защищён. Знал: если меня где-то заметут, страна поставит всех раком, но вытащит. Ну, может, и не раком. Но точно не бросит и не забудет. А сейчас время такое, что человек человеку волк. И я просто хочу, чтобы деньги и связи дали мне хотя бы иллюзию той защиты.

— Не обольщайся, Аркаша. — Я не спускал глаз с Алиски, хохотавшей у игровых автоматов. — Через год с небольшим сменится власть. И всех сегодняшних королей заново расставят на доске. Кто вчера считал себя неприкосновенной ладьёй, окажется обычной пешкой. Причём заметь: никто их не будет специально валить. Просто перестанут защищать. Этого вполне достаточно.

Аркадий вскинул на меня растерянный взгляд.

— И это, между прочим, не наша особенность, — продолжал я, размеренно чеканя слова. — За океаном при смене власти между демократами и республиканцами начинается ровно та же кутерьма. Тоже принимаются ловить чертей — тех, кто, будучи у кормила, переступил закон и набивал карманы. Просто там это делают через комиссии и суды, а у нас пока попроще.

Я поставил стакан на стол

— Запомни, Аркаша: на нашем уровне абсолютной брони не бывает. Ни деньги, ни подвязки не спасут. Единственная защита в этом мире — собственный мозг, холодный анализ, всегда готовый план «Б» и чертовски много терпения.

— Ну хорошо. А ты? — внезапно спросил Сергей.

Я посмотрел на него, и перед глазами снова встала картина: как Серёга, заходя ко мне в дом, каждый раз на мгновение замирает на пороге, переводит взгляд на портрет Лены в прихожей и молча здоровается.

— Я скажу, Сергей, — ответил я, чувствуя, как в горле встаёт сухой ком. — Но только если ты потом тоже выложишь всё начистоту. Договорились?

— И ты, конечно, точно так же разнесёшь меня в пух и прах? — Серёга криво ухмыльнулся, но веселья в глазах не было.

— Боишься?

— Боюсь, — признал он. — Но согласен. Говори.

— Ладно. — Я сделал глубокий вдох. — В той жизни у меня была семья. Жена, дети. Мы уехали в Израиль, начинали с нуля, с чужого языка и съёмной комнаты.

Серёга молча ждал.

— И следующие десять лет я зарабатывал свой первый миллион.

— десять?

— Десять . — Я усмехнулся. — Знаешь, почему так тяжело даётся именно первый миллион?

Он пожал широкими плечами.

— Потому что это как первая ступень у ракеты. Самая тяжёлая. Она сжигает тонны топлива только чтобы оторвать эту бандуру от земли. А дальше уже идёт тяга, дальше само. Так вот, свою первую ступень я жёг до две тысячи десятого года.

Я покрутил стакан в руках.

— А теперь главное, Серёга. Я всё это время был не один. Рядом была жена. Дети росли. И все это время они за это платили.

— В смысле?

— В прямом. Жена работала на двух работах, потому что я вечно вкладывался и вечно был в минусе. Мы годами не ездили в отпуск. Детей я видел спящими: уходил, когда они спали, приходил, когда спали. На выпускном у сына меня не было, потому что я в тот вечер спасал очередную сделку. — Я помолчал. — Сделку, кстати, всё равно потерял.

Серёга молчал.

— Жена ни разу меня не упрекнула. Ни единого раза, представляешь? Терпела и верила. А потом всё пришло. Деньги, дом, покой. Только к тому времени дети уже выросли и разъехались, а мы с ней остались одни, в большом красивом доме и не зная, что нам делать и куда себя деть.

— И ты...

— И я поклялся, что в этот раз сделаю всё иначе. — Я поставил стакан. — Что мои никогда не узнают, что такое нищета и безнадёга. Что не будет никаких десяти лет. Что я всё возьму сразу, быстро и с запасом, а потом просто буду с ними жить.

— Ну и как? — тихо, с тяжёлым сочувствием спросил Сергей. — Получилось?

— Получилось.

Меня перекосило от собственного слова.

— Посмотри на нас, Серёга. Я построил империю за одиннадцать лет. Спасал заводы, крутил миллиарды, вытащил всех из дефолта. Всё сделал. А в итоге? Лены нет. Ни деньги, ни связи, ни всё моё знание её не спасли. Портрет в прихожей — вот и всё, что осталось.

Я сжал кулаки до хруста.

— И самое поганое знаешь что? Я ведь повторил всё один в один. Там я строил будущее и пропустил семью. И тут сделал ровно то же самое, просто быстрее. Мне дали второй шанс, чтобы я не наступил на те же грабли, а я взял и наступил. С разбегу.

— Игорь...

— Надо было бросить всё, — перебил я. — Взять денег на пару лет скромной жизни, схватить Лену с Лисёнком и уехать. Куда угодно. Купить домик у океана и просто жить. Тогда она была бы жива. А я вместо этого затащил их в золотую клетку, обложил броневиками и докатился до того, что хожу по собственному дому с «глоком» за ремнём.

Серёга долго молчал. Смотрел куда-то в стол.

Потом сказал:

— Теперь моя очередь?

— Твоя.

Он помолчал ещё. Взял салфетку, зачем-то сложил её вчетверо, положил обратно.

— Я её любил, — сказал он наконец. Просто, буднично, как говорят о погоде. — Ты ведь знаешь.

— Знаю.

— Ни слова, ни жеста. Ничего. — Он поднял на меня тяжёлый взгляд. — Я это к тому, чтоб ты не думал.

— Я и не думал.

— Ну и хорошо.

Серёга отхлебнул остывший кофе, поморщился.

— Только я не про это хотел сказать. Я про другое, Игорь. Я три года молчал.

Я насторожился.

— В апреле девяносто пятого. За полтора месяца. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Везу её из поликлиники. Она сидит сзади, молчит долго, а потом вдруг говорит: Серёж, если со мной что-нибудь случится — не отходи от Игоря. Он себя загонит. Он думает, что всех спасает, а сам сгорит первым.

В зале стало очень тихо. Или это у меня в ушах.

— Я тогда посмеялся, — глухо сказал Серёга. — Говорю, Елена Викторовна, да что с вами случится. А она посмотрела в окно и говорит: мало ли.

Он замолчал.

— Я потому и не ушёл никуда, Игорь. Ни за какие деньги. Мне ведь и другие места предлагали, ты знаешь.

— Пап, поехали домой... — надломленный, тихий голосок Алисы прозвучал совсем рядом.

Я осёкся на полуслове и повернулся. Наша маленькая хохотушка стояла, опустив плечи и едва сдерживая слезы. Её новая знакомая так и осталась у игровых автоматов, а Алиска подошла к нашему столику и беспомощно уткнулась мне лицом в грудь.

— Что случилось, зайчонок? — я мгновенно забыл про тяжелый разговор с мужиками, обнял её за хрупкие плечи и погладил по темным волосам.

— Она... она обозвала меня, — прошептала дочь, глотая подступающие слёзы.

— Как? — я удивлённо посмотрел на неё, чувствуя, как внутри мгновенно закипает защитный инстинкт. Серёга и Аркадий тоже замерли, подтянувшись.

— Мажорка, — Алиса подняла на меня огромные, заплаканные глаза, в которых застыло полное непонимание. — Я просто рассказала ей про нашего пони... А она сказала, что не будет со мной играть, потому что я мажорка. Пап... а что это значит?

Серёга рядом тихо и зло выдохнул, сжав кулаки.

— Ох, Лисёнок... — я опустился на одно колено перед ней, прижал её к себе и поцеловал в макушку. — Это значит... Да чёрт с ним, ничерта это не значит! Просто в некоторых семьях взрослые с самого детства прививают детям глупую зависть вместо того, чтобы учить их радоваться за других. Не бери в голову, родная. Ты ни в чём не виновата. Пойдём, солнце. Поехали домой.