Арест Трауберга 22 ноября 1907 г. в Келломяках произвел на членов ЛБО огромное впечатление. Когда Фельдману, уже сидевшему в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, в начале декабря 1907 г. показали на допросе фотографию Карла в кандалах, он был близок к обмороку¹⁷⁵⁹. Возвратившись в камеру, Фельдман бросился на койку, укрылся халатом и, по его словам, «всю ночь рыдал, как ребенок, у которого отняли мать»¹⁷⁶⁰.

Эдуард, брат Трауберга, сразу после его задержания обсуждал с четырьмя боевиками несколько проектов освобождения руководителя ЛБО, но ни один из них, как он вспоминал, «не мог быть приведен в исполнение». Что же касается дальнейшей судьбы отряда, то посредник между ним и ЦК ПСР эсер В. В. Леонович сообщает: ЦК первоначально склонялся к его роспуску, и лишь настойчивое стремление боевиков продолжить свою деятельность заставило партийное руководство отказаться от этой мысли¹⁷⁶¹.

Лебединцев 7 декабря писал супругам Юделевским: «Плохи дела наши; был момент, когда всё было близко от полного распада. Избегнуть этого удалось, и теперь, поскрипывая, едем дальше»¹⁷⁶².

Наиболее подробно всю эту историю рассказывает Чернов. В конце ноября 1907 г. в Гельсингфорсе состоялось совещание с участием членов ЦК ПСР и пяти человек из ЛБО. Чернов не говорит, кто, помимо него самого, присутствовал от ЦК, а применительно к отряду называет А. М. Распутину, Л. С. Синегуба, двух девушек (вероятно, Е. Н. Лебедева и Л. А. Стуре) и еще некоего мужчину. Лебединцев на этом собрании отсутствовал: ему в тот момент по конспиративным соображениям неудобно было приезжать из Петербурга в Гельсингфорс. ЦК предложил считать ЛБО прекратившим существование, полагая, что у него осталось слишком мало сил, чтобы продолжать свою деятельность.

Члены отряда возражали против роспуска. Они выдвинули следующие аргументы. Во-первых, есть люди, которые намечены кандидатами в ЛБО и в случае надобности ими можно пополнить организацию. Во-вторых, самая сильная сторона отряда — безусловное знание друг друга и полное взаимное доверие, поэтому нарушать свою цельность, уходя в другие структуры, боевики не хотят. В-третьих, продолжить начатые предприятия им в письме завещали Трауберг и другие арестованные товарищи, с которыми имелись какие-то сношения¹ (по-видимому, еще в Финляндии — до привоза их в Петербург). И, в-четвертых, был еще один довод, чрезвычайно характерный для ЛБО. Его озвучила Распутина, которая, судя по всему, выступила главным оратором от боевого коллектива. Наступает реакция, и в этой ситуации нельзя прекращать террор. Пусть планы боевиков не удастся осуществить и все они погибнут, но тем самым власти будет сказано: «Вы можете победить, но только через наши трупы».

Чернов и другие члены ЦК поняли, что таким людям нельзя запретить заниматься их делом: «Если бы мы даже пошли на конфликт с ними и поставили бы им наше авторитарное „не позволяю“, то они всё равно пошли бы»¹⁷⁶³. В результате ЦК дал согласие ЛБО на продолжение его деятельности¹⁷⁶⁴.

Теперь относительно нового главы отряда. Нет никаких свидетельств, что ЦК ПСР формально назначил Лебединцева руководителем ЛБО. Для этого он должен был бы встретиться с Азефом как ответственным за боевое дело, а также с Черновым и еще кем-нибудь из видных чекистов (Гершуни в тот период уже отошел от активной работы — примерно в первой половине ноября он смертельно заболел и уехал из Финляндии в Швейцарию¹⁷⁶⁵). Однако ни с кем из эсеровских вождей Лебединцев не виделся, и более того — свидания членов ЦК ПСР происходили тогда со всеми боевиками ЛБО, кроме него¹⁷⁶⁶.

Между тем множество хорошо осведомленных людей — В. Л. Бурцев, В. Н. Фигнер, супруги Юделевские, Я. А. Зильберштейн, Б. И. Николаевский, А. И. Спиридович — единодушно пишут, что именно Лебединцев возглавил отряд вместо Карла¹⁷⁶⁷. Как же примирить отсутствие официальной — партийно-бюрократической — процедуры назначения Лебединцева и такое единодушие источников, говорящих о его лидерстве в ЛБО?

Думается, что объяснить это противоречие можно лишь одним: Лебединцев был выдвинут на место главы отряда неформально, т. е. самими его членами.

***

Каким образом человек, вступивший в ЛБО только в августе 1907 г. и почти неизвестный в революционной среде, с невероятной быстротой становится главой важнейшей эсеровской боевой структуры?¹⁷⁶⁸

Всеволод Владимирович Лебединцев родился в Одессе 5 июля 1881 г.¹⁷⁶⁹ Его отец — Владимир Арсеньевич (1850-1908)¹⁷⁷⁰ — сын известного на юге России священника, многолетнего протоиерея Одесского кафедрального собора Арсения Гавриловича Лебединцева (1818-1898), мемуариста, автора

писем и дневника¹, описывающих события 1854-1855 гг. в осажденном Севастополе. Братья деда — Пётр (1819-1896) и Феофан (1828-1888) также были незаурядными людьми. Пётр Лебединцев — настоятель Софийского кафедрального собора в Киеве, церковный историк, археолог и публицист, основатель и редактор «Киевских епархиальных ведомостей»². А Феофан Лебединцев был историком, богословом, профессором Киевской духовной академии, основателем и первым редактором исторического журнала «Киевская старина», автором воспоминаний о Т. Г. Шевченко³.

Сам Владимир Арсеньевич получил юридическое образование и делал успешную карьеру в судебном ведомстве. К моменту рождения Всеволода он уже был членом Одесского окружного суда. А к 1899 г. Владимир Арсеньевич занимал должность члена Одесской судебной палаты и имел чин действительного статского советника⁴, что давало право на потомственное дворянство.

Мать Всеволода — Надежда Александровна (урожд. Тернавцева) (1862 или 1864-1932) тоже происходила из известной семьи⁵. Ее брат Валентин Александрович (1866-1940) — знаменитый религиозный деятель. Выдающейся женщиной была бабушка Всеволода по матери — Юлия Павловна Перозио (1826-1911) — представительница древнего итальянского рода⁶, дочь биржевого маклера и домовладельца Паоло Перозио, переселившегося в начале XIX в. из окрестностей Генуи в Одессу. Она была прекрасным педагогом, преподавала математику и другие точные науки в гимназиях Одессы и Мариуполя⁷.

О нем: Титов Ф. П. Г. Лебединцев.

О нем: Лабынцев Ю., Щавинская Л. Феофан Лебединцев — основатель «Киевской старины». См. также статью о нем в «Русском биографическом словаре» (Б. Г. Лебединцев Феофан Гаврилович. С. 114-115).

ДАОО. Ф. 45. Оп. 5. Д. 7486. Л. 3, 6.

Федякова А. А. Персоналии к биографии Тернавцева, от А до М.

Ему посвящен сайт: http://familiaperosio.com.ar

Федякова А.А. Родословная // http://ternavcev.ucoz.ru/publ/1_rodoslovnaja/1-1-0-1

У Всеволода также имелась младшая сестра — Ольга (по мужу — Ивио) (1891-1961).

Владимир Арсеньевич очень любил сына — впоследствии он не сможет пережить его гибель и умрет вскоре после получения рокового известия¹⁷⁷¹. Однако воспитанием Всеволода он занимался мало. Лебединцев рос под исключительным влиянием своей матери, приобщившей его к литературе, искусству, музыке и придавшей ему, по выражению Зильберштейна, «черты почти женской мягкости и романтической экзальтации»¹⁷⁷².

Надежда Александровна в послании к Бурцеву от 29 апреля 1917 г. так вспоминала о сыне: «...Силы черпал он в атмосфере звуков, красоты и общества людей европейски воспитанных, развитых, глубоко презирая пошлость, мещанство, грубость и грязь»¹⁷⁷³.

А сам Лебединцев в письме к матери от 31 мая 1907 г. признается: «...Своим здоровьем, образованием и, наконец, самое главное — воспитанием и развитием я обязан прежде всего тебе, тем часам (и их было так много!), которые ты проводила со мной, когда мы плакали с тобой вместе над „Золотой рыбкой“. И на чердаке, и в подвале, куда бы меня судьба ни забросила, всегда я буду вспоминать об этом времени, и эти воспоминания всегда будут лучшими [в] моей жизни»¹⁷⁷⁴.

До11 лет Лебединцев учился дома, затем поступил в Одесскую Ришельевскую гимназию, которую окончил в 1899 г.¹⁷⁷⁵

В гимназию он пришел уже во многом сложившимся человеком. Благодаря одному из домашних учителей, шведу Холм-сену, мальчик во время частых прогулок в окрестностях Одессы научился любить и понимать природу. С детства пристрастился к музыке и часами просиживал за пианино, хорошо освоив исполнительское искусство¹⁷⁷⁶. Обожал оперу¹⁷⁷⁷; одним из его любимых композитором был Вагнер¹⁷⁷⁸.

Со временем Лебединцев увлекся изучением иностранных языков, свободно говорил на французском, итальянском,

немецком, английском и испанском. Знал наизусть множество стихотворений на разных языках¹⁷⁷⁹, хорошо разбирался в живописи¹⁷⁸⁰.

Супруги Юделевские, познакомившиеся с Лебединцевым весной 1907 г., в некрологе давали ему такую характеристику: «Это был человек блестяще образованный как в области литературно-художественной, так и в сфере точной науки. <...> Искусство и положительное знание были его страстью»¹⁷⁸¹.

Среди увлечений Лебединцева немалое место занимала география. Все стены его комнаты были завешаны географическими картами. Мальчик с детства проявлял огромный интерес к далеким странам и, наделенный богатым воображением, запоем читал описания разных странствий, в особенности романы Жюля Верна. Возможно, всё это привило ему любовь к путешествиям, которая отличала его в дальнейшем¹⁷⁸².

Однако главной страстью Лебединцева сделалась астрономия. Он полушутя заявлял, что эта наука «была моя первая любовь». В юмористических тонах он рассказывал, как еще в детстве, тайком от родителей, с гувернанткой отправлялся за город наблюдать какое-то интересное небесное явление. С детских лет у него дома хранилась игрушечная «астрономия на шарнирах», а накануне поступления в гимназию ему, к его восторгу, подарили настоящий телескоп¹⁷⁸³.

Знаменитый в будущем еврейский писатель и публицист Владимир Жаботинский с пятого гимназического класса учился вместе с Лебединцевым. В конце их первого совместного года обучения, весной 1896 г., оба за различные провинности были по окончании уроков оставлены на пару часов в пустой комнате. Подростки разговорились. Лебединцев удивил Жаботинского своей начитанностью «по-русски и по-французски», хвалил А. Франса и расспрашивал собеседника о Ницше. А затем между ними произошел такой диалог:

«— Есть ли у вас программа для жизни? — спросил он.

— Нету, а у вас?

— Я люблю три вещи: астрономию, музыку и женщин. Этим и буду жить до тридцати лет.

— А после?

Он поднес руку к виску, словно спуская курок, и прибавил: „чик“»¹⁷⁸⁴.

Дальнейшая судьба Лебединцева показала, что эти слова совсем не были простым ребячеством.

* * *

Лебединцев не был образцовым гимназистом. Управляющий гимназией в июне 1899 г. давал ему такую характеристику: «При хороших способностях не всегда относился к учению с должным усердием и потому обнаруживал только посредственные успехи. К тому же, благодаря открытому и веселому нраву, нередко оказывался шаловливым даже в старших классах. Несмотря, однако, на вытекающие отсюда недостатки поведения, Лебединцев всегда считался учеником безупречным в отношении послушания и почтительности к старшим, а потому, как юноша из хорошей семьи, может быть аттестован, по образу мыслей и направлению, вполне одобрительно»¹⁷⁸⁵.

Зильберштейн пишет, что 1890-е гг. в Ришельевской гимназии были временем «казенного классицизма». Начальство мучило учеников «долбежкой греческих спряжений и латинских текстов», а они спасались с помощью шпаргалок, делавшихся на манжетах и даже на ногтях. Преподаватели в большинстве

своем были сухими чиновниками и чеховскими «людьми в футляре». А гимназисты в основном занимались ребяческими играми и пустой болтовней. Подобная атмосфера могла лишь оттолкнуть романтически настроенного подростка.

Свою жажду знаний Лебединцев удовлетворял внешкольными занятиями и усиленным чтением. Во время школьных перемен он часто прятался от учителей, чтобы почитать какую-нибудь интересную книгу или обсудить астрономические вопросы со своим другом Л. В. Окуличем (впоследствии — известным астрономом, работавшим в Пулковской обсерватории).

В гимназические годы Лебединцеву удалось каким-то образом познакомиться со знаменитым ученым Ф. А. Бредихиным — возможно, тот приезжал в Одессу. Общение с ним помогло Лебединцеву основательно приобщиться к научным основам астрономии и расширить свои знания.

Помимо Окулича, Лебединцев дружил еще с двумя гимназистами — Жаботинским и В. Н. Рихтером. Жаботинский нравился ему деятельным умом и возвышенным характером. Лебединцев делился с ним своими планами, надеждами и сомнениями¹⁷⁸⁶.

Среди главных тем, которые они обсуждали, были: небесная — астрономия и земная — Италия. Сидя ночью на бульваре напротив городской Думы, друзья смотрели на небо. В эти минуты, вспоминал Жаботинский, Лебединцев, «отмечая пальцем Орион и Лиру», волновал ему душу «космическими небылицами науки звездочетов»¹⁷⁸⁷. А при других свиданиях они говорили об Италии. Лебединцев под впечатлением от рассказов своей бабушки-итальянки буквально грезил страной Данте и Гарибальди. Зильберштейн утверждает, что именно под его влиянием Жаботинский изучил итальянский язык и уехал учиться в Рим.

Воздействие Рихтера на Лебединцева было особенно сильным. Умный, культурный и образованный юноша с большой инициативой и ярко выраженной общественной жилкой, Рихтер создал гимназический литературный кружок, куда входили и Лебединцев, и Жаботинский. В кружке обсуждались наиболее интересные произведения русских и иностранных писателей¹⁷⁸⁸. Кроме

того, Рихтер уже в 1898 г. считал себя социалистом¹. Именно через него Лебединцев заразился оппозиционными настроениями и впоследствии сделал свой выбор в пользу революции¹⁷⁸⁹.

Ближе к концу гимназии Лебединцев начинает отказываться от некоторых жизненных благ. Роскоши в его доме никогда не было, но имелись изящные вещи¹⁷⁹⁰. И вдруг, по словам Жаботинского, красивая мебель стала исчезать из его комнаты: «Осталась суровая келья: железная кровать, стол явно кухонного назначения, стулья из той же мастерской, самодельные полки с книгами по астрономии и на табурете куча нотных тетрадей».

Между друзьями состоялся следующий разговор:

«— Ты, что, Всева, опростился, в толстовцы пошел? <...>

Толстовство он опровергал тем, что тут же закуривал трубку. А опрощение объяснял совсем по-неожиданному:

— Я очень избалован, не могу жить без комфорта.

- ?!

— Комфорт заключается в том, чтобы ничего лишнего не путалось под ногами...»¹⁷⁹¹

В июне 1899 г. Лебединцев окончил гимназию. Как и написал ее управляющий, его аттестат был посредственным: две «пятерки» — по математической географии и французскому языку, четыре «четверки» — по Закону Божьему, русскому языку, математике, физике и шесть «троек» — в том числе по истории и даже по географии¹⁷⁹². Гимназическое обучение явно не было любимым делом этого яркого и талантливого человека.

* * *

В августе 1899 г. Лебединцев поступает в Новороссийский университет в Одессе. Первые полгода он учится на юридическом факультете, а потом переводится на физико-математический. Здесь он полностью отдается астрономии и пишет работу «Сравнение способов определения яркости небесных светил». Согласно

Зильберштейну, за это исследование, представленное на некий конкурс под девизом «En faisat on apprend» («Делая, узнаёшь»), Лебединцев получил золотую медаль.

Летом 1901 г. Лебединцев впервые едет за границу в желанную им с детства Италию¹. Деньги на поездку заработал сам — уроками. К путешествию подготовился на редкость основательно: изучил расписание поездов и пароходов, выяснил, какие скидки полагаются студентам, наметил, что нужно смотреть в каждом городе. В некоторых случаях решил передвигаться пешком — для экономии средств. В нескольких городах по этой же причине принял решение остановиться в городских ночлежках или гостиницах, похожих на трущобы.

Письмо Лебединцева к матери, отправленное из Рима 17 (30) июня, полно энтузиазма. Он сообщает, что, переменив три квартиры, наконец устроился дешево и в хорошем месте, близ моста Св. Ангела; рассказывает о посещении службы в соборе Св. Петра; сообщает, что в посольстве ему должны дать карточки для бесплатного посещения всех музеев. Согласно этому письму, накануне, 16 (29) июня, он встретился в Риме с Жаботинским: «теперь очень приятно проводить время»¹⁷⁹³.

Жаботинский, живший в Риме с осени 1898 г., выступил в роли экскурсовода, показал другу «старый Рим». Зильберштейн писал: «...Они вместе бродили среди обломков классической старины, спускались в катакомбы, посещали музеи и картинные галереи, быстро утоляли свой голод в грязных трактирах и снова бродили с той же жаждой всё видеть, всё знать»¹⁷⁹⁴.

Затем Лебединцев уехал в Неаполь. Оттуда Жаботинский получил следующую депешу: «Познакомился с итальянскими студентами. Нелепые люди, каждый день чистят сапоги, а штаны расстилают по ночам под матрасом, для складки»¹⁷⁹⁵.

Дальше поездка продолжилась. Представление о ее характере и стремительных темпах дает послание Лебединцева к матери от 24 июля (6 августа) из Ломбардии: «...Сегодня, вероятно, лучший день моего путешествия. Ехал по озеру [Лаго-Маджоре]; осмотрел два чудных городка и еду сейчас по озеру в Luino, там переночую и завтра утром выйду пешком в Lugano, где буду вечером.

¹ Зильберштейн Я. В. В. Лебединцев. С. 149.

Дальше пешком в Сото и Милан. Пиши мне в Verona fermo posta, где я буду до 4 авг[уста], а если не успеешь, то в Venezia»¹⁷⁹⁶.

Ближе к возвращению в Одессу, по сведениям Жаботинского, «вид уже был у него такой, что на пароходе из Галаца добрая попадья, которой он поднял зонтик, умилившись его юношеской миловидностью, непременно хотела дать ему на чай»¹⁷⁹⁷.

По всей видимости, первое итальянское путешествие повлияло на формирование политических взглядов Лебединцева. Итальянская интеллектуальная элита того времени продолжала жить идеалами Рисорджименто, «гарибальдийским мифом». Среди преподавателей университетов, журналистов, молодежи были распространены либеральные, социалистические и анархистские взгляды. Многие левые радикалы входили в масонские ложи Великого Востока Италии и были настроены антиклерикально, боролись с Ватиканом и иезуитами.

«Славной страной была Италия тех дней, на пороге XX столетия», — вспоминал позднее Жаботинский. Пытаясь обозначить «общую основу всех потоков политической мысли, взаимоборствовавших в итальянском обществе», он прибегает к термину «либерализм» в его исходном, широком значении: «мечта о порядке и справедливости без насилия, всечеловеческое вйдение, сотканное из сострадания, терпимости, веры в то, что человек по природе своей добр и справедлив». «Все свои позиции по вопросам нации, государства и общества, — признается Жаботинский, — я выработал под итальянским влиянием. <...> Моими учителями были Антонио Лабриола и Энрико Ферри, и веру в справедливость социалистического строя, которую они вселили в мое сердце, я сохранил как „нечто само собой разумеющееся“, пока она не разрушилась до основания при взгляде на красный эксперимент в России»¹⁷⁹⁸.

Именно Жаботинский, по сведениям итальянской полиции, познакомил Лебединцева в Риме с Арриго Риццини — юристом, журналистом, активным общественным деятелем, масоном¹⁷⁹⁹.

Примечательно оставленное им литературное наследие: помимо специального исследования «Необходимость и свобода в правовых отношениях: критическая заметка о становлении закона» (1905), это публикация лекции «Мысли и драмы Максима Горького» и книга об Арнольде Брешианском (1911), вышедшая в серии «Мученики свободной мысли». Эта книга, в которой монах-еретик XII века изображен как «независимый и свободный дух», предшественник вольнодумцев и республиканцев позднейших веков, справедливо оценивается современным исследователем как «отзвук либерализма Рисорджименто»¹⁸⁰⁰: радикальная итальянская интеллигенция выстраивала свою историческую генеалогию, куда включала и Галилея, и Джордано Бруно, и даже Яна Гуса (книгу о нем для той же серии написал Б. Муссолини). Публикация же лекции о Максиме Горьком, прочитанной на заседании литературно-философского кружка при Римском университете 13 марта 1905 г., помимо того что она важна для изучения рецепции русского писателя в Италии¹⁸⁰¹, интересна для нас тем, что содержит посвящение: «Марии Феликсовне Зеленской и Всеволоду Владимировичу Лебединцеву с братской любовью посвящаю».

Тогда же по рекомендации своего дяди Лебединцев знакомится в Риме с Гвидо Пардо (1874-1922)¹⁸⁰². Этот адвокат из известного еврейского семейства, с XVII века проживавшего в провинции Ливорно, также сделался близким другом Лебединцева¹⁸⁰³.

Отношения с этими двумя левыми интеллектуалами Лебединцев будет поддерживать в последующие свои приезды в Италию. В 1905 году Пардо приедет в Петербург в качестве корреспондента газеты «Ла Трибуна» и останется там до мая 1907 г. В этот период они с Лебединцевым будут часто видеться¹⁸⁰⁴.

Возможно, тогда же либо в одну из позднейших поездок в Рим Лебединцев встретился со своим родственником Лоренцо Перо-зи, занимавшим высокую должность директора папской капеллы. Благодаря его содействию, Лебединцев присутствовал на папском приеме. Зильберштейн свидетельствует со слов знающих людей, что он потом образно рассказывал, как, «облачившись во фрак, представлялся в числе других папе, как представлявшиеся подошли к нему со сложенными руками и папа их благословлял, а затем протянул руку для поцелуя, как после приема была отслужена месса, как торжественно сопровождали папу кардиналы в красных мантиях».

Однако больше всего его заинтриговала прекрасно оборудованная ватиканская обсерватория, где ему удалось поработать некоторое время. Кроме того, Лебединцев уже вовсю интересовался политическими вопросами и принял участие в кампании проти вероятного приезда в Италию Николая II, выступив на итальянском языке на митинге протеста¹⁸⁰⁵.

В августе Лебединцев возвращается в Одессу, а вскоре туда приезжает и Жаботинский. По воспоминаниям последнего, его друг в это время делил свой энтузиазм между четырьмя стремлениями: астрономией, которую изучал в университете, итальянской оперой, которую чуть ли не ежевечерне слушал в театре, римской певицей (меццо-сопрано) Армандой Дельи Аббати, выступавшей в этой опере, «а сверх того был активным членом партии эсеров. На мой вопрос, как всё это совмещается в одной душе, он ответил: „Как ты не понимаешь, что всё это одно и то же“»¹⁸⁰⁶.

Все четыре ипостаси Лебединцева действительно можно свести к одному: жажда жизни во всех ее проявлениях, устремленность к яркому и творческому бытию.

Его роман с Дельи Аббати, судя по всему, был серьезен и глубок. По своеобразной характеристике Жаботинского, она «была большая певица и вообще милое дитя». В 1901 г. ей было 22 года, но за плечами у нее была уже успешная карьера, включавшая и выступления в Ла Скала, и турне по Южной Америке. Она жила с невероятно строгой матерью, которая неохотно отпускала ее с мужчинами. Но «синьор Озвальдо» был исключением, которое госпожа Карлотта Дельи Аббати объясняла так: «Он „галантуомо“ (джентльмен). Руку себе отрежет, а не обидит».

В гостиной у певицы часто собирались поклонники и поклонницы. И Лебединцев, одетый в хороший костюм, «легко, умно и весело шутил на четыре фронта по-итальянски и по-французски, совсем как беззаботный белоподкладочник с Дерибасовской»¹⁸⁰⁷.

В отношении членства Лебединцева в ПСР Жаботинский несколько поторопился — это еще только предстояло в будущем, но общественно-оппозиционная деятельность действительно начинает занимать важнейшее место в его жизни. Студенчество Новороссийского университета было в те годы охвачено бурным брожением. Особенно частыми студенческие выступления стали в 1902/03 и 1903/04 учебных годах. Происходили массовые собрания и митинги, на которых студенты требовали не только расширения своих прав, но и выступали с общеполитическими заявлениями¹⁸⁰⁸. Согласно справке Департамента полиции от 3 января 1905 г., Лебединцев «принимал выдающееся участие в студенческих беспорядках». Он также «собирался издать сборник студенческих политических песен» и документов о волнениях студентов, который планировал распространять среди первокурсников¹⁸⁰⁹. В другой, относящейся к февралю 1908 г. полицейской справке Лебединцев-студент охарактеризован «как весьма деятельный агитатор, отличавшийся при этом осторожностью и умением скрыть свою предосудительную деятельность»¹⁸¹⁰. Зильберштейн добавляет, что он был избран старостой курса, устраивал сходки и выступал на них.

Тем не менее Лебединцева целых полтора года — с сентября 1902 по 20 февраля 1904 г. — не арестовывают и даже не исключают из университета. Естественно, это было возможно только благодаря влиятельному положению его отца. Впрочем, полиция уже обратила внимание на Лебединцева и, когда в 1903 г. император проезжал через Одессу в Ливадию, кто-то из жандармов посоветовал Владимиру Арсеньевичу убрать на время своего беспокойного сына из города. Всеволод вместе с матерью отправился в путешествие по Крыму, осмотрев самые живописные места — Гурзуф, Массандру и Симеиз.

Не довольствуюсь студенческими протестами, Лебединцев сближается с местными эсерами. Он посещает рабочие кружки,

ведет беседы на социально-политические темы. Хранит дома типографский шрифт. Когда после кишиневского погрома 6-7 апреля 1903 г. подобные же события ожидались в Одессе, у Лебединцева был устроен небольшой склад оружия. В студенческие годы — как и в более поздний период — он часто жил в маленьком флигеле на даче, принадлежавшей его семье. Туда нередко приходили молодые революционеры — студенты и рабочие. Потом они шли в Аркадию (курортное место в Одессе) и устраивали собрания на открытом воздухе. Лебединцев принимал в них самое активное участие¹.

А затем Лебединцев снова уезжает в Италию. Заграничные поездки сделались для него непреодолимой потребностью. При малейшей возможности он быстро собирал свой небольшой «багаж» и отправлялся в Италию или во Францию. Однажды, когда денег на путешествие не хватало, Лебединцев продал полученную за астрономическую работу золотую медаль².

Полгода, с мая по октябрь, Лебединцев прожил в Италии на виа деи Понтефичи. Много общался с Риццини и Пардо, с вернувшимся из Одессы семейством Дельи Аббати, подружился также с заместителем директора Римской национальной библиотеки Гульельмо Пассильи (1877-1942)³.

¹ Зилъберштейн Я. В. В. Лебединцев. С. 151-152.

² Там же. С. 150.

³ Adami St. L’ombra del padre. P. 25-26. Выходец из «еврейской семьи, чтущей ценности Рисорджименто», Пассильи с юности был влюблен в Россию и русскую культуру. В 1904-1906 гг. он бесплатно преподавал русский язык в Римском университете. Римская национальная библиотека обязана ему появлением русского фонда. В переводе Пассильи печатались на итальянском языке «Война и мир» Л. Толстого, рассказ Л. Андреева «Мысль» (1904), гоголевский «Ревизор» (1906), статья В. Короленко «Бытовое явление (Заметки публициста о смертной казни)» (1910) с предисловием Л. Толстого и вступительной заметкой М. Осоргина. Пассильи неоднократно — в 1895, 1904,1906 гг. — посещал Петербург, Москву и другие русские города, публикуя репортажи о своих поездках в итальянской прессе. В годы первой русской революции все симпатии Пассильи были «на стороне народа». Летом-осенью 1917 г. он снова оказался в России как переводчик военно-морского атташе, посетил в это напряженное время Петроград, Москву, Одессу, Николаев. См. о нем: Petrucciani А. Guglielmo Passigli, bibliotecario romano e cultore della Russia ai primi del Novecento. P. 104-111.

Как следует из послания к отцу из Пистои от июня 1903 г., Лебединцев по-прежнему много ходил пешком: «Сегодня я сделал около 25 километров, но здесь наверху так прохладно, что солнце ничуть не печет, а только приятно греет. Теперь здесь переночую, а завтра дальше до Porretta»¹⁸¹¹.

По возвращении в Одессу он понемногу отдаляется от той среды, к которой принадлежала его семья. Постепенно он отринул от себя все условности и правила светской жизни¹⁸¹². Для обозначения всего лицемерного, неискреннего и пошлого у него даже появилось специальное слово, не слишком, правда, оригинальное в те годы, — «буржуйность»¹⁸¹³.

Еще с первых лет студенчества, чтобы материально не зависеть от родителей, Лебединцев начал сам зарабатывать себе на жизнь — уроками¹⁸¹⁴. А несколько позже изменился и тип женщин, с которыми он встречался. Яркое описание этой перемены оставил Жаботинский: «...Однажды я встретил его в парке с девицей совсем другого типа. Все ее вспомнят: некрасивая, худые щеки, суровые горящие глаза, тугой клубок бесцветных волос на затылке, насморк; <...> шляпка сползала то на лоб, то на уши, так она резко мотала головой, <...> стоптанные посеревшие башмаки, и одна из кнопок на боку юбки не застегнута или оторвана. Теперь они давно вымерли, но тогда они-то и разносили весну».

Лебединцев был так увлечен беседой с ней, что не сразу заметил своего друга. А когда всё же увидел его, то кивнул ему и свернул с девушкой в другую сторону. Затем, при свидании с Жаботинским, поведал: «Зовут ее товарищ Маня. Бесстрашная какая-то, долго головы не сносит»¹⁸¹⁵.

Вскоре Лебединцев и Жаботинский вместе сидели на полулегальном предновогоднем (скорее всего, накануне 1904 г.) студенческом «балу», который считался чуть ли не главным революционном событием каждого сезона. Лебединцев поднял бокал, чтобы чокнуться. Последовавший диалог Жаботинский описывает так:

«— За кого? — спросил я <...> — Мандорла (так Лебединцев называл Дельи Аббати. — Г. К.) или Маня?

— Конечно, Маня, — сказал он. — Впрочем, ее, кажется, Соней зовут. Неважно. За всех за них.

— Смотри, Всева, из твоей „программы жизни“ выпало третье звено. Ты мне тогда в классе сказал: астрономия, музыка, женщины...

— Выпало, — подтвердил он. — Никогда и не было. Детское бахвальство. А теперь есть, пиши: номер третий — революция. Это куда музыкальнее, чем даже Мандорла, и куда астрономичнее»¹⁸¹⁶.

* * *

После очередной студенческой сходки, где, по утверждению Зильберштейна, Лебединцев даже председательствовал, терпение учебного — а также и полицейского — начальства наконец лопнуло¹⁸¹⁷. 20 февраля 1904 г. Лебединцева уволили из Новороссийского университета без права поступления в высшие учебные заведения на территории России¹⁸¹⁸. Одновременно он был арестован и просидел полгода в одесской тюрьме. Во время отсидки Лебединцев занимался изучением древнееврейского и испанского языков. В конце августа 1904 г. он вышел на свободу «под надзор полиции».

По освобождении Лебединцев временно отходит от общественной жизни. Его вновь потянуло к астрономии¹⁸¹⁹. 25 октября 1904 г. на правах сверхштатного астронома он поступил в Николаевскую главную астрономическую обсерваторию в Пулково. Согласно последующему (май 1907 г.) отзыву директора обсерватории О. А. Баклунда, «в работах своих проявил как усердие, так и интерес»¹⁸²⁰.

Историк Л. М. Васильева по документам обсерватории уточняет отдельные факты. Лебединцев в Пулково занимался астрометрическими измерениями и вычислениями, а также составлением каталога фундаментальных звезд¹⁸²¹. По данным Зильберштейна, в начале 1905 г. Лебединцев, услышав «первые раскаты приближающейся революции», периодически отлучается в Петербург,

чтобы ощутить биение революционной стихии. Он вращается в эсеровских кругах и сближается с некоторыми рабочими Путиловского завода¹⁸²². Однако астрономия всё же оставалась для него приоритетом. Виднейший астрофизик А. П. Ганский, разумеется, не случайно выбрал именно Лебединцева своим «ассистентом в снаряженную обсерваторией экспедицию для наблюдения полного солнечного затмения 17 августа 1905 года в Испании»¹⁸²³. Наблюдать затмение нужно было при полевых условиях в деревне (ныне — городе) Алькосебре, и личные качества ассистента играли при этом важнейшую роль¹⁸²⁴.

Работа проходила не без сложностей: оборудование перевозилось на лодке по горной реке, инструменты были выведены из строя пыльной бурей, их пришлось ремонтировать. Во всём этом Лебединцев принимал самое деятельное участие¹⁸²⁵. В день затмения 17 (30) августа погода была не слишком благоприятна, поэтому не всю намеченную программу удалось выполнить. Тем не менее значительная часть наблюдений прошла успешно¹⁸²⁶, и Лебединцев, несомненно, справился со своей задачей, собрав очень ценный материал и зафиксировав в своем научном дневнике различные явления, сопровождавшие затмение¹⁸²⁷.

По дороге в Испанию неутомимый и любознательный Лебединцев осматривает всякие достопримечательности. В письме к родителям от 8 (21) июля 1905 г. из Льежа (Бельгия) он сообщает, что завтра планирует посетить художественную выставку. Из Испании он собирается поехать в Одессу, а оттуда — в Пулково. Денег у него катастрофически не хватает, хотя, как всегда, он очень экономит на себе. Поэтому Лебединцев, что для него совсем не характерно, просит мать выслать на почту в Валенсию до востребования 100 рублей¹⁸²⁸.

Что находил Лебединцев в астрономии? Почему его так тянуло к этой науке? По мнению Зильберштейна, Лебединцев — поэт и романтик — уходил в небесные сферы от земной пошлости, скучного круговорота человеческого бытия, «невыносимых теснин земного плена», «жалких условностей человеческого быта»¹⁸²⁹. То же, но более образно выразил хорошо знакомый с Лебединцевым писатель М. А. Осоргин: «Астрономия была его поэзией, и не цифры междупланетных расстояний, не отклонение лучей, не анализ спектра звезд манил его, а космос, идея вселенной, самый блеск этих звезд, их мистика, их ответное душе горение в беспредельном»¹⁸³⁰.

Жаботинский, видевший Лебединцева в конце лета или в начале осени 1906 г. за ночными занятиями в обсерватории, принадлежащей Одесскому отделению Пулковского центра, писал, что никогда не забудет той ночи: «Вероятно, вообще нет на свете такой декоративной подделки под средневековье: купол, тьма, невиданные инструменты, кресло, раздвигающееся на зубчатых колесах словно для пытки, и человек лицом к лицу с непостижимым. Особенно такой человек, умевший окунаться в каждую свою ипостась до конца».

Мемуарист добавлял: «Тут была его третья жизнь: та же полная чаша, как будто нет на свете ничего иного, кроме безграничного черного холода, где „совершаются высоко в горнем мире чудеса“. Он, видно, знал свой предмет, потому что говорил уверенно и без спешки, <...> как свой человек, <...> для которого эта черная пустыня трех измерений — родина, дорогая без риторики и сантиментов, просто лучшее место на свете»¹⁸³¹.

Однако Лебединцев был слишком большим максималистом — и в моральной, и в эстетической сфере, — чтобы в эпоху великих потрясений остаться академическим ученым, сторонним наблюдателем происходящего. И вместе с тем — слишком яркой и нестандартной личностью, чтобы просто пойти вслед за событиями.

* * *

Вопреки своим первоначальным намерениям, после наблюдения за затмением в Алькосебре Лебединцев не вернулся в Пулково. По дороге назад он заехал в свой любимый Рим и надолго застрял

там. Зильберштейн связывает это с тем, что Лебединцев попадает в среду итальянских социалистов и революционеров, которые втягивают его в агитационно-политическую работу у себя на родине. Биограф также говорит об участии Лебединцева в различных протестах против царского правительства¹⁸³². Однако насколько можно судить по другим источникам, все эти факты имели место несколько позже, в конце 1906 — первой половине 1907 г., когда Лебединцев своей активностью действительно приобрел немалую известность в Италии¹⁸³³, обратив на себя внимание и русской полиции¹⁸³⁴.

Сейчас же, в августе 1905 г., он обращается в российское консульство в Риме с просьбой приписать его к русской колонии. Получив благоприятный отзыв о Лебединцеве из России, консульство дает добро. Поселился Лебединцев на четвертом этаже дома 1^b в переулке дель Фебо у сестер Джулии и Вирджинии Рикка. Римской полиции известно даже, в каком заведении он предпочитал обедать: у Антонелли Телемако на пьяцца Навона, 30. В отчете полицейского комиссара отмечено также, что в этот свой приезд он уже превосходно владел итальянским¹⁸³⁵.

В письме к директору Пулковской обсерватории Баклунду от 13 декабря (вероятно, по новому стилю) 1905 г. Лебединцев так объяснял ситуацию: «...Тяжелая болезнь заставила меня остаться вот уже два месяца в Риме. Теперь я несколько оправился и могу возвратиться домой в Одессу, где должен буду пробыть всю зиму, чтобы окончательно поправиться. <...> Одновременно обращаюсь с просьбой к Окуличу, чтобы он освободил комнату в Пулково от моих вещей, так как в настоящее время я лишен возможности приехать за этим лично»¹⁸³⁶.

Возможно, этому письму предшествовало еще какое-нибудь письменное заявление, поскольку Лебединцев считался выбывшим из обсерватории уже с 1 октября 1905 г.¹⁸³⁷

Что же случилось с ним в Риме? Им овладело мрачное, депрессивное настроение, ощущение полнейшей бессмысленности бытия — особенно на фоне блеска звезд и величия Вселенной. Такие состояния посещали его и ранее, и Зильберштейн пишет, что с ранней юности пессимизм стал основной чертой его миросозерцания: «Человеческая жизнь, с ее слабостями и эксцессами эгоизма, с ее ложью и грубой борьбой за существование, казалась ему „пошлой комедией“, лишенной смысла и недостойной мыслящего свободного человека. Человек, возомнивший себя „царем природы“, казался ему отвратительным рабом своих страстей и своего желудка...»¹⁸³⁸

Теперь, в Риме, Лебединцев принимает самое радикальное решение — добровольно уйти из мира. Он пишет прощальные письма родным. Сперва — в ночь с 25 на 26 сентября ст. ст. (8/9 октября н. ст.) 1905 г. — сестре Ольге:

«Roma. 26 Sett. 1905

Воскр[есенье] — ночь

Дорогая Лёля. Я уезжаю далеко, далеко, и больше не вернусь к вам. Если будешь когда-нибудь вспоминать меня, старайся огорчать поменьше папу и маму — им будет тяжело жить совсем одиноким. И только ты своею любовью к ним и своими ласками сможешь скрасить их жизнь. Если тебе хоть немножко дорога память обо мне, ты это сделаешь, моя дорогая Лёля.

Целую тебя крепко и желаю побольше счастья в жизни. А где оно — сказать тебе не могу — сам не знаю. Любящий тебя брат Всева»¹⁸³⁹.

27 сентября ст. ст. (10 октября н. ст.) вечером было написано послание родителям. Приведем его полностью — настолько оно характерно для Лебединцева и так великолепно показывает самую суть его романтической натуры:

«Roma

Вторник. 5 веч[ера].

Дорогие мои, все эти дни мне было страшно тяжело — может быть, дни эти были самыми ужасными в моей жизни, и одна только мысль мучила меня: как отнесетесь вы к моему поступку. Только что послал я вам письма, и теперь пути к отступлению отрезаны. И сознание это меня переродило — наполнило грудь мою каким-то сумасшедшим ликованием. Я никогда не переживал таких дивных минут.

Сознание, что через каких-нибудь 3-4 часа меня больше не будет здесь, среди людей, что не буду я больше невольным актером в пошлой комедии — людской жизни, — дало мне такое счастье, как ничто в жизни. Теперь люди не внушают мне больше отвращения, ненависти; напротив, во мне проснулось другое чувство — самое обидное, оскорбительное — чувство какой-то жалости, почти сострадания к этим червям, ползающим по земному шару, страдающим зачем-то и лгущим, лгущим вечно, потому что только во лжи могут они найти свое так называемое счастье.

Вам может казаться, что я сумасшедший — пусть так, — но я сошел с ума тогда, как только мозг мой начал шевелиться, уже давно, еще мальчишкой. До сих пор я тоже лгал, лгал всем, лгал самому себе и иногда даже кончал тем, что верил сам в свою ложь. Но теперь я не могу и не хочу этого больше. Хочу быть сам собой, и, если в этом мое сумасшествие, я горжусь этим, потому что в моих глазах это поднимает меня над всеми и заставляет уважать самого себя.

Бьет 5 часов. Пора. Я хочу прежде, чем солнце погаснет для меня навсегда, быть там, на холме за городом, где так тихо всё, где жизнь не чувствуется. И этот момент перехода в небытие я сделаю длинным-длинным, чтобы насладиться им всем существом своим.

Прощайте. Пусть мысль, что я нашел свое счастье, примирит вас с моей разлукой. Всева»¹⁸⁴⁰.

Однако, судя по всему, после этого письма Лебединцев не отправился к Тибру и перенес осуществление своего плана еще на один день. Его прощальные письма к итальянским друзьям — Карлотте Дельи Аббати, госпоже Рикке и Риццини — датированы 11 октября. Комиссар полиции Антонио Ринальди, со слов Риццини и, очевидно, ознакомившись с письмом Лебединцева к Дельи Аббати, следующим образом излагает мотивы, подвигнувшие Лебединцева на самоубийство: «Лебединцев по пути в Испанию встретил в Париже женщину, которая была гувернанткой его сестры и его любовницей; Лебединцеву стало известно, что эта женщина замужем и имеет ребенка от их прежней связи. <...> Он написал синьоре Дельи Аббати, что был влюблен в ее дочь и теперь из почтения к ней предпочитает умереть»¹⁸⁴¹.

Ринальди сообщает далее, что тогда же, 11 октября, «Лебединцев попытался отравиться сильной дозой морфина, но, не достигнув цели, в тот же вечер бросился в Тибр, неподалеку от Понте Мильвио»¹⁸⁴². На этом и должна была закончиться биография восторженно-романтического юноши. Однако то ли находившийся неподалеку пастух, увидев тонущего, вытащил его из воды¹⁸⁴³, то ли это сделал лодочник¹⁸⁴⁴, то ли сам он, «оказавшись в воде, принялся плыть и сумел спастись»¹⁸⁴⁵. Как бы то ни было, Лебединцев выбрался на берег и пешком отправился в больницу Святого Духа просить о врачебной помощи¹⁸⁴⁶.

Тем временем родители Лебединцева, получив его прощальное письмо (оно дошло до Одессы 1 (14) октября)¹⁸⁴⁷, бросились разыскивать его. Они телеграфировали о случившемся в российское посольство в Риме, которое возглавлял бывший министр юстиции Н. В. Муравьёв, по делам службы прекрасно знавший

отца Лебединцева; консул объявил пропавшего в розыск. Пытались они найти сына и через его друзей. 17 октября Жаботинский, находившийся в это время в Женеве, направил Риццини в Рим открытку следующего содержания:

«Дорогой Арриго,

начинаю без обычных экивоков, потому что дело слишком серьезное. Мне пишут из Одессы, что отец Всеволода (и, возможно, его мать) через несколько дней выезжают в Рим в поисках сына. Последнее письмо, полученное от него родителями, было полно самой отчаянной меланхолии и говорило об абсолютном taedium vitae; с того дня — это было еще в августе или в начале сентября — от него не было больше никаких известий. Он никому не пишет и не сообщает, где находится. Его отец предполагает, что он в Риме, и собирается, отложив все свои служебные дела, отправиться туда на поиски Всеволода. Прошу тебя, если ты видел его или знаешь что-либо о нем, сообщи его отцу, отправив почтовую открытку до востребования на имя господина или госпожи Лебединцевых; в любом случае дай ему свой адрес, чтобы он мог спросить у тебя совета.

Ты должен знать, что Всеве уже и прежде, когда он бывал в Риме, приходила в голову мысль о самоубийстве. Напиши и мне. Не благодарю тебя заранее, оставляя для себя возможность сделать это при более благоприятных обстоятельствах...

Твой Владимир»¹⁸⁴⁸.

Кажется, именно Риццини смог отыскать Лебединцева. Он навестил его в больнице и сообщил об этом Надежде Александровне. Та через несколько дней приехала в Рим и оставалась здесь несколько месяцев, поселившись с сыном на виа Систина¹⁸⁴⁹.

Не совсем понятно, сколько еще пробыл тогда Лебединцев в Вечном городе. Зильберштейн указывает декабрь 1905 г. в качестве даты его возвращения в Одессу¹⁸⁵⁰. Цитированное выше письмо Лебединцева к Баклунду от 30 ноября (13 декабря) говорит о предстоящем приезде в Одессу на зиму, но из него вовсе не следует, что это произойдет прямо на днях. А в справке того же Баклунда (май 1907 г.) говорится, что по прибытии в Одессу Лебединцев «был принят с 15 февраля 1906 года для приватных занятий по астрономическим вычислениям в Одесском

отделении Пулковской обсерватории», где проработал до октября 1906 г.¹ Разумеется, это безоговорочно ничего не доказывает: Лебединцев вполне мог устроиться в обсерваторию не сразу, а лишь спустя некоторое время после приезда. Но, во всяком случае, в промежутке между первыми числами декабря 1905 г. и серединой февраля 1906 г. Лебединцев вновь оказывается у себя на родине — в Одессе.

Рассказывая о наполненном то отвращением, то жалостью мнении Лебединцева о роде людском, следует добавить, что оно не было безоговорочно прямолинейным. Натура чрезвычайно увлекающаяся, он в своих суждениях подчас противоречил сам себе, а тотальный пессимизм мог сменяться героическим энтузиазмом.

С одной стороны, в послании к Пардо от 6 февраля 1908 г. (за день до ареста) Лебединцев с пафосом заявляет: «О, как я ненавижу эту расу нормальных людей!»² В данном случае, бесспорно, имелся в виду тот тип человека, о котором он писал родителям накануне прыжка в Тибр.

А с другой стороны, Лебединцев с огромным уважением и восхищением отзывается о товарищах по ЛБО. Посетив дачу в Финляндии, где жили боевики, он 4 ноября 1907 г. сообщает Юделевским: «Тепло здесь. Тепло так в нашем маленьком домике. Тепло так — как нигде — даже у вас так тепло не было, конечно, не по вашей вине»³. А 3 февраля 1908 г. пишет Пардо о себе и о членах отряда: «Единственная прекрасная вещь — это молодые люди, которые здесь... Я их очень, очень люблю. Я завидую их вере, которой мне окончательно не хватает и которой мне не хватало всегда. Я, быть может, этим горжусь, так как вера — это вещь, которая унижает»⁴.

Наконец, есть еще и свидетельства Осоргина, которому Лебединцев в конце 1906 или в первой половине 1907 г. не раз говорил достаточно традиционные для народничества вещи — о том, что он мог бы «отдать свою жизнь за народ». Осоргин отсюда сделал следующий вывод на его счет: «Не презирал, а безмерно, не по заслугам любил — всех людей. И лишь потому безмерно умел

ненавидеть тех, кто в его глазах не имел права на имя человека, кому чужда была человечность»¹⁸⁵¹.

Мотивы, по которым Лебединцев ушел в революцию и террор, еще будут нами анализироваться. Но думается, что Осоргин всё же не был посвящен в некоторые душевные тайники своего друга и невольно приписал ему настроения, свойственные другим эсерам-террористам — таким как Рогозинникова и Коноплянникова.

Супруги Юделевские, ближе знавшие Лебединцева, утверждали: «...Эта идеальная натура обладала даром трезвого мышления и не переносила идеализации людей, масс и хода вещей. Лебединцев понимал человеческую природу со всеми ее хорошими, но и со всеми ее дурными сторонами. Ему противны были фальшь, неискренность и шаблонность как в действиях, так и в мыслях и в теориях. Он ненавидел до глубины души пошлость, мелочность и филистерство <...> и в обывателе, и в революционере, и в жизни, и в идеях»¹⁸⁵².

В общем, Лебединцев — как можно судить из приведенных свидетельств — не всегда смотрел на людей мрачно и многих из них считал заслуживающими уважения, любви или сострадания. Но в целом его взгляд на человечество и возможность будущего торжества идеалов добра, свободы, правды и справедливости был крайне далек от оптимизма. И в этом отношении он оказался прозорливее, чем почти все представители революционного и либерального слоя тогдашней России.

* * *

Итак, по возвращении в Одессу Лебединцев устраивается на работу в местное отделение Пулковской обсерватории. Там он, по словам Жаботинского, навестившего его где-то на рубеже лета и осени 1906 г., чаще всего проводит ночные часы, а днем спит¹⁸⁵³. Впрочем, достаточно много сил и времени он тратит на революцию, и на сей раз всё обстоит гораздо серьезнее, чем в студенческие годы.

Лебединцев сочувствует эсерам, и обсерватория становится местом конспиративных свиданий¹⁸⁵⁴. Зильберштейн и Жаботинский в один голос свидетельствуют, что в квартире, где он жил,

хранились в большом количестве взрывчатые вещества¹⁸⁵⁵. Там же укрываются от полиции революционеры, в том числе некая девушка, бежавшая из здания военно-окружного суда, куда ее привезли под конвоем. Более того, биограф Лебединцева — правда, без каких-либо подробностей — передает, что он даже принял личное участие в одной из вооруженных экспроприаций казенных сумм¹⁸⁵⁶.

Как могло получиться, что скептик и пессимист, который — пусть с оговорками — не верил в природную склонность человека к добру и сомневался в осуществимости социальных идеалов, сделался революционером, а впоследствии и главой ЛБО? Ведь люди такого типа чаще становятся консерваторами или вообще отстраняются от всякой политики.

Яркое объяснение этого феномена дал на основе имевшихся у него материалов Зильберштейн. Он утверждал: «Жизнь В. В. была постоянной борьбой света и мрака, прекрасных порывов и разочарований. <...> Пессимизм бывает двоякий: либо он ведет к полной апатии, либо он взрывается страстным нетерпением и недовольством могучего духа, стремящегося вырваться из оков. Пессимизму В. В. была присуща именно эта бунтарская активность, гордость и титанический размах. <...> Революционная деятельность В. В. была своего рода подкопом под „вавилонскую башню“ человеческих несовершенств»¹⁸⁵⁷.

Биограф Лебединцева добавляет еще следующее: «...Из всех ему известных воззрений революционное мировоззрение больше всего подходило к антагонистической природе его бунтующей личности. Ход его мыслей был приблизительно такой: если уже я живу, то нужно стараться внести в жизнь человеческую побольше гармонии, побольше счастья и свободы, нужно бороться с теми порядками, которые делают человека несвободным и несчастливым»¹⁸⁵⁸.

Осоргин сообщает, что Лебединцев отрицал какую-либо планомерность и даже целесообразность террора. Для него — в пересказе Осоргина — террористический акт мог быть лишь следствием «святой любви и святой ненависти»¹⁸⁵⁹.

Дать его взглядам точное определение довольно сложно.

Осоргин находил Лебединцева «искренним и убежденным анархистом», пришедшим через анархизм к эсерам¹⁸⁶⁰.

Жаботинский при одной из встреч также заявил своему другу, что ему бы «анархистом быть, а не эсером». Не оспаривая этого суждения, Лебединцев ответил: «А может быть, весь социализм и заключается в том, чтобы каждый мог жить по-своему в собственном замке?»¹⁸⁶¹

К марксизму, как и следовало ожидать, Лебединцев — интеллектуал, скептик и романтик — относился крайне отрицательно¹⁸⁶², говоря: «Уж слишком всё у них просто; я их не люблю за их уверенность, что они уже нашли истину»¹⁸⁶³. Впрочем, это не мешало его дружеским отношениям с некоторыми социал-демократами — как российскими, так и европейскими¹⁸⁶⁴. Не симпатизировал он и официальному эсеровскому мировоззрению и во многом поэтому сблизился весной 1907 г. с Юделевским, критиковавшим различные аспекты программы ПСР¹⁸⁶⁵.

В чем выражались разногласия Юделевского с официальными эсеровскими установками? Наиболее четко свою точку зрения он изложил уже после гибели Лебединцева и всего ЛБО — в 1908-1909 гг. В это время Юделевский вместе со своими единомышленниками В. К. Агафоновым и А. Д. Гнатовским возглавлял «Парижскую группу социалистов-революционеров — „инициативного меньшинства“» и издавал газету «Революционная мысль». Среди членов этой группы — Осоргин и крупнейший в будущем анархо-коммунист А. А. Карелин. В июне 1909 г. Юделевский и другие «инициативники» вышли из ПСР и создали Союз левых социалистов-революционеров, существовавший, по всей видимости, до 1911 г.¹⁸⁶⁶ При изложении позиций Юделевского мы будем опираться как на его собственные выступления¹⁸⁶⁷, так и на исторические

изыскания К. Н. Морозова и Н. Д. Ерофеева¹⁸⁶⁸, исследовавших эту тему.

Итак, Юделевский утверждал следующее:

1) программа ПСР засорена марксистскими догмами о ключевой роли экономических факторов и классовой борьбы, а также старонароднической идеализацией народных масс - в ущерб положению о первостепенном значении личности и инициативного меньшинства;

2) недопустимо стремление одновременно решать политические и социально-экономические задачи революции; сперва необходимо достичь политической свободы, а уже затем — в рамках демократических процедур — добиваться осуществления экономических преобразований;

3) главную роль в свержении самодержавия должно играть инициативное меньшинство, а всенародное вооруженное восстание является ошибочной и неосуществимой затеей;

4) основное средство борьбы за изменение политического строя — центральный террор, и прежде всего цареубийство;

5) нужно отказаться от централизованного принципа управления партией и перестроить ее на началах децентрализации и автономии местных групп;

6) необходимо создание наряду с БО нескольких боевых отрядов, занимающихся центральным террором.

Среди историков существуют разногласия, как оценивать воззрения Юделевского и его сторонников. Ерофеев находит их левацкими и экстремистскими. Я. В. Леонтьев считает «инициативников» историческими предшественниками партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР). Как известно, и сами «инициативники», выйдя из ПСР, называли себя «левыми эсерами». Морозов же вслед за В. Л. Бурцевым, наоборот, характеризует

их как «правых», умеренных социалистов¹⁸⁶⁹. Точка зрения Бурцева и Морозова представляется нам более справедливой. Цели, которые ставила группа Юделевского, были — применительно к революции — крайне умеренными: парламентская демократия, политическая свобода. Социально-экономические — т. е. прежде всего аграрные — преобразования осуществлялись уже потом, демократическими методами. Центральный террор был лишь средством для завоевания демократии.

Однако есть определенная доля истины и в оценках Ерофеева и Леонтьева. Резкая, непримиримая критика марксизма, подчеркивание инициативной роли революционного меньшинства и проповедь децентрализации — как в партии, так и в боевой деятельности — явно несли на себе отпечаток анархизма и «левизны».

В общем, можно говорить о том, что в идеях Юделевского обозначился своеобразный синтез умеренного, демократического социализма и отдельных элементов анархического мировоззрения. Скорее всего, именно это сочетание и привлекало Лебединцева. Юделевские свидетельствуют: «Он был горячим сторонником революционной миссии инициативного меньшинства»¹⁸⁷⁰. Документы самого Лебединцева подтверждают это мнение.

В послании к М. С. Юделевской от 3 сентября 1907 г. Лебединцев пишет: «Привет от меня M[insieu]r Жаку [Юделевскому], и скажите ему, что я сделаю всё возможное, чтобы защитить те принципы, которые для нас так важны»¹⁸⁷¹. А в письме к ней же от 9 сентября 1907 г. делится своим впечатлением от какой-то из брошюр ее мужа: «Много правды в ней. Если бы только пожелали наши эсдекствующие хоть немножко принять ее к сведению»¹⁸⁷².

Юделевский вспоминал, что Лебединцев и «его товарищи-боевики» предлагали ему написать ряд статей о революционной тактике эсеров, обещая приложить все усилия к тому, чтобы их опубликовали в «Знамени труда». Находя эту задумку несбыточной, Юделевский уклонился от этого. Тогда сам Лебединцев предложил центральной партийной газете свою статью о терроре, но ее не напечатали, поскольку сочли еретической¹⁸⁷³.

Думается, что в оценке политических взглядов Лебединцева вполне можно согласиться с Юделевским: «Он был демократ и социалист, но с некоторым уклоном в сторону анархизма»¹⁸⁷⁴. Судя по словам Лебединцева, сказанным Жаботинскому, этот уклон носил анархо-индивидуалистический характер.

Революционной деятельностью Лебединцев считал главным образом боевое дело¹⁸⁷⁵; полагал, что у него «есть те черты, которые нужны террористу: это самообладание и хладнокровие»¹⁸⁷⁶. Вступив в ЛБО, он чувствовал себя счастливым, написав Юделевской 3 сентября 1907 г.: «Я хорошо вижу, что на избранном пути в точности найду то, чего искал всю жизнь»¹⁸⁷⁷. И при всём этом, конечно же, продолжал в очень большой степени оставаться пессимистом и скептиком в вопросе воплощения социальных идеалов в действительности.

В этой на редкость богатой натуре странным образом сочетались — о чем мы уже отчасти говорили — антагонистические, противоречащие друг другу свойства. Он был одновременно поэтом и математиком, эпикурейцем и ригористом, эстетом и моралистом, страстным и педантичным, романтичным и хладнокровным, женственно мягким и мужественно твердым, нежным и жестким (а иногда — правда, только на словах — и жестоким).

* * *

Примерно в конце лета или в начале осени 1906 г. к Лебединцеву пришел Жаботинский. Лебединцев тогда жил с ним в одном доме — в квартире, которая принадлежала знакомым

Лебединцева. Они куда-то уехали, временно предоставив ему возможность пожить у них. Жаботинский позвонил Лебединцеву вечером, предполагая, что он уже проснулся, но еще не ушел в обсерваторию. Лебединцев был рад встрече со старым закадычным другом.

Сам вид квартиры, как и хозяйство, заведенное Лебединцевым, оставили у гостя незабываемое впечатление на всю оставшуюся жизнь.

Лебединцев, въехав в свое жилище, запер все комнаты, а сам устроился на кухне. Туда он перенес свою койку и книги, там жил, готовил еду и обедал. Гостиную открывал лишь в те минуты, когда, по образному выражению мемуариста, «Маня или Соня, разодетые в шляпки с цветами, сами бледные от такого соседства со смертью, приносили в папке с золотой надписью „Мюзик“ бережно упакованный сверток, и надо было его спрятать до оказии». Речь, конечно же, шла о динамите, бомбах и т.п.¹⁸⁷⁸

Всё в квартире было специально придажено так, чтобы упростить любые хлопоты. «Кран отлива был притянут веревочками к толстому крюку: сложная механика, я ее не понял, но смысл ее был тот, что повернешь крюк вправо — кран сам закрывается, как только его отпустишь, а повернешь влево — можно уйти, вода будет литься. В швабре он проделал две дырочки и приспособил к ним жестянки, в которые наливал воду, чтобы она просачивалась, когда он подметал свою кухню, и не приходилось бы возиться с половой тряпкой. В цветочном горшке была земля с песком, для ускоренной чистки ножей и вилок».

Для кофе у Лебединцева имелась специальная чашка, привезенная из Франции. Спички тоже оказались какие-то особенные — «итальянские, восковые, в коробочке с резинкой и картинкой». И даже рубашка под пиджаком была необычного покроя, который Лебединцев сам придумал и заказал. В чем именно состояло ее удобство, Жаботинский спустя много лет вспомнить не смог, но тогда — в 1906 г. — позавидовал другу¹⁸⁷⁹.

Дом, где проживали Лебединцев и Жаботинский, находился рядом со зданием Одесского охранного отделения. Дворник, «черный мужик с буравящими глазами», служил в охранке¹⁸⁸⁰. Жаботинский

поведал об этом Лебединцеву. Тот ответил: «Служит. Но мы с ним друзья. Никого он так не уважает, как меня».

Выяснилось, что для того, чтобы дворник не подозревал его в чем-либо, Лебединцев разработал свою систему. Во-первых, Лебединцеву на руку пришлось то обстоятельство, что ему еженедельно присылали письма в толстых конвертах из веленевой бумаги, и часто с печатью Пулковской обсерватории. В результате дворник знал, что Лебединцев работает в местной обсерватории, и это создавало у мужика ощущение солидности и благонадежности квартиранта.

Во-вторых, Лебединцев заключил с дворником договор, что будет возвращаться из обсерватории в 5 часов утра и, поскольку платить ему каждый день — за нарушение принятого для жильцов распорядка — не позволяет жалование, мзда станет ежемесячной, не слишком большой, «но хозяйственной». Вносил он ее аккуратно, и дворник не имел к нему никаких претензий.

В-третьих, Лебединцев периодически останавливался поговорить с дворником по душам. Мужик ругал «бунтарей», а Лебединцев, потягиваясь, отвечал: «Это они от безделья. Просидели бы ночь в обсерватории!»

И, в-четвертых, когда барышни приносили к нему взрывчатые вещества и ему надо было отпереть гостиную, он садился за находящийся в квартире рояль и играл Лунную сонату Бетховена или арию Лоэнгрина из оперы Вагнера, т. е. «нечто с точки зрения дворника нудное». Бдительность мужика тут же сильно притуплялась.

Таким вот образом Лебединцев создавал и поддерживал в своем доме репутацию благонамеренного и добропорядочного человека¹⁸⁸¹.

Узнав о бомбах в квартире, Жаботинский, внутренне содрогаясь, заметил: «Всева, <...> ведь тут в доме есть и женщины, и дети».

Лебединцев возразил: «Ничего не может случиться. <...> Разве что придут эти остолопы с обыском, взломают двери и вообще поведут себя неосторожно... так им и надо»¹⁸⁸².

Жаботинский не унимался: «Но дети?»

И тут Лебединцев неожиданно произнес очень жестокие слова: «Милый человек, не сентиментальничай. Одно из двух: нужное дело революция или нет? Если нужное, то не считай букашек, даже если они двуногие»¹⁸⁸³.

Скажем сразу — мы твердо убеждены, что эта фраза была не более чем жестокой бравадой, спровоцированной назойливым морализмом Жаботинского. Это тем более важно, что автор недавно появившейся биографии Азефа В. И. Шубинский заявляет: при аресте Лебединцев пытался взорвать всю улицу, но, «к счастью, не сумел»¹⁸⁸⁴.

Такие утверждения лишены оснований. Имеющиеся факты говорят как раз об обратном — о намерениях Лебединцева избежать лишних жертв.

7 февраля 1908 г. в Петербурге, на углу Морской улицы и Кирпичного переулка, примерно в 13 часов 15 минут Лебединцев был задержан полицией со свертком, в котором находилась бомба¹⁸⁸⁵. Она представляла собой снаряд большой мощности весом 7 фунтов (более трех с половиной килограммов). При взрыве ее поражающая — в той или иной степени — сила составляла до 40 шагов¹⁸⁸⁶. Граната, как будет рассказано ниже, предназначалась для подрыва кареты либо Щегловитова, либо великого князя Николая Николаевича.

Начальник столичной охранки А. В. Герасимов пишет, что при аресте Лебединцев сказал: «Осторожно! Я весь обложен динамитом. Если я взорвусь, то вся улица будет разрушена». В случае если бы Щегловитова не удалось убить бомбой или пулей, Лебединцев — согласно запискам Герасимова — предполагал броситься под карету министра и погибнуть вместе с ним¹⁸⁸⁷.

Однако, судя по всему, Герасимова подвела память, и он перепутал Лебединцева с другим боевиком — Львом Синегубом, поскольку именно у него, а не у Лебединцева был обнаружен снаряд на животе под пиджаком¹⁸⁸⁸. В любом случае ни о каком намерении взорвать улицу и речи не было: мишенями были только Щеглови-тов или великий князь.

Кроме того, согласно показаниям филера И. А. Крутикова от 8 февраля 1908 г., Лебединцев после ареста «просил осторожно обращаться с бомбой, не желая губить постороннюю публику»¹⁸⁸⁹.

Показания того же Крутикова от 10 февраля 1908 г. уточняют отдельные детали. Доставленный в 1-й участок Адмиралтейской полицейской части, «„Сутулый“ (филерская кличка Лебединце-ва. — Г. К.) заявил, что в свертке снаряд, и просил быть с ним осторожнее, чтобы не пострадали невинные люди»¹⁸⁹⁰.

А между тем этими людьми были прежде всего его враги — чины полиции.

А теперь — о четвероногих букашках. Жаботинский сообщает, что кухня Лебединцева была в идеальном порядке, но за одним исключением — повсюду сновали тараканы. Прежде чем расставить тарелки для еды, Лебединцев тщательно смел тараканов со стола метелочкой и посоветовал Жаботинскому дуть на каждый кусок хлеба. Тот, не переставая удивляться чудачествам своего друга, предложил: «...У нас есть порошок: хорошо действует — хочешь, принесу?»

Ответ Лебединцева не замедлил себя ждать: «А за что их отравлять? — спросил он, дуя на хлеб, — мы друг другу не мешаем»¹⁸⁹¹.

Жаботинский далее пишет: «Я подумал о том, что так только бывает в нравоучительных рассказах: всего за десять минут раньше он совсем иное говорил о „букашках“. В литературе такие сопоставления — дешевый прием: ни за что бы я не написал этого, если бы не помнил, что именно так это было, так он в один и тот же час был и мягок, и безжалостен, и сам того не заметил»¹⁸⁹².

***

В октябре 1906 г.¹⁸⁹³ Лебединцев уезжает из Одессы в Рим¹⁸⁹⁴. Он больше никогда не увидит ни родной город, ни родителей. Наступает новый — предпоследний — этап его короткой и бурной жизни.

Подробный отчет об этом периоде жизни Лебединцева содержится в донесении полицейского комиссара А. Ринальди: «Он вернулся из России в Италию и поселился в Риме на виа Оттавиано, д. 60, кв. 12, у Гульельмины Каваллайо и оставался здесь вплоть до 27 февраля 1907 г. В это свое последнее пребывание в Риме Лебединцев сполна продемонстрировал свои политические тенденции, в том числе он часто бывал замечен в римском штабе Союза социалистов по адресу: виа Марморелле, 24. Много раз его видели с социалистами и анархистами, и было известно, что он поддерживает тесные отношения с депутатом Моргари и другими представителями газеты „Аванти“. <...>

В то время, пока он проживал на виа Оттавиано, он получал из России только газеты; но ежедневно посещал контору на Сан-Сильвестро, чтобы забирать письма, пришедшие до востребования.

Там же его часто навещали соотечественники и друзья.

26 февраля, после одного письма, пришедшего ему из России, он решает уехать из Рима; в тот же день он попрощался с сестрами Рикка и со своей хозяйкой Каваллайо, сообщив, что, возможно, больше никогда не вернется в Рим или, в крайнем случае, прибудет сюда только спустя очень долгое время.

Перед отъездом, 24 февраля 1907 г., он принял участие в вечеринке, организованной анархистами на виа С. Бартоломео Ваччинари. Там по приглашению анархиста Форбичини он произнес также короткую речь. Члены анархистской группы Костантино Квальери, знавшие о его отъезде, также пригласили Лебединцева на встречу, назначив ее в заведении по адресу: виа Тре Пупацци, 11, где присутствовали, среди прочих, анархисты Сканди, Ипполити, Корбеллино, Перрелла и Форбичини, которые пожелали ему удачи, попросив присылать им из России газеты и брошюры.

Сам он оставил сообщение почтовой службе, чтобы его корреспонденцию направляли ему в Нерви; на стойке у швейцара в доме, где он проживал, им была оставлена записка с сообщением о его отъезде в Нерви для всех его друзей, которые могли прийти к нему сюда с визитом.

Он выехал из Рима в компании русской синьорины примерно 25-летнего возраста, высокой, худой, светловолосой, стройной, которую впоследствии видели с ним в его путешествии по Лигурии»¹⁸⁹⁵.

К этому рассказу можно сделать несколько дополнений. Супруги Юделевские сообщают, что семейство, в котором проживал Лебединцев, было бедным, очень нуждалось, лишь «по вечерам ели бобы и селедку»¹⁸⁹⁶. К этой семье он сохранял самые нежные чувства и потом, когда уже уехал из Рима. М. С. Юделевская пишет: «...Нужно было видеть, с какой любовью он выбирал иллюстрированные открытки, чтобы послать каждому члену семейства в отдельности по одному экземпляру, чтобы хоть этим путем доставить им некоторое удовольствие»¹⁸⁹⁷. Осоргин пишет, что по ночам Лебединцев работал в местной обсерватории, после чего отсыпался днем¹⁸⁹⁸.

О выступлениях Лебединцева на митингах в Риме, а потом в Генуе рассказывает Зильберштейн. Лебединцев объяснял «своей экспансивной аудитории смысл русской революции», описывая «ужасы погромов и казней на своей родине» и протестуя против западных — прежде всего французских — займов, поддерживавших царский режим¹⁸⁹⁹. В конце октября 1906 г. он встречался с А. М. Горьким, жившим на Капри, и перевел на итальянский язык его воззвания, также агитировавшие против финансовой поддержки российской власти¹⁹⁰⁰.

Из левых течений Лебединцев действительно предпочитал анархистов: у остальных социалистов он находил черты «буржуйства», т.е. лицемерия и политиканства, чего напрочь не переносил. А анархисты были более живыми, близкими ему по духу¹⁹⁰¹. Он повторял такую фразу: «В России я соц[иалист]-революционер, но здесь, в Италии, я анархист»¹⁹⁰². В этих кругах, а также среди русских эмигрантов Лебединцев был известен под именем Кирилл.

Примерно в ноябре или декабре 1906 г., заехав на виллу «Мария» в деревне Сори близ Генуи, Лебединцев познакомился и вскоре подружился с молодым эсером-эмигрантом, журналистом и начинающим писателем Михаилом Ильиным¹⁹⁰³, впоследствии

приобретшим широкую известность под псевдонимом Осоргин. Тот оставил подробные и ценные воспоминания о Лебединцеве.

Прежде всего — внешнее описание:

«Невысокого роста, с удивительно правильными и мягкими чертами лица, вообще — очень красив был Всеволод Лебединцев. Глаза темного бархата, волнистые волосы, кожа матовой нежности, породистые уши и руки. Одевался он очень смело и вызывающе, — дешево, конечно. Носил плащ, который умел перебрасывать через плечо, широкополую шляпу. Черный анархистский галстук бантом — среднее между испанским грандом и театральным испанским же бандитом. <...> Свободно говорил по-испански, по-французски, по-английски, а по-итальянски гораздо лучше итальянских провинциалов и вряд ли хуже рядового природного римлянина»¹⁹⁰⁴.

Лебединцев превосходно знал Италию и воспринимал ее как свою вторую родину¹⁹⁰⁵. В Генуе его принимали за итальянца-южанина, поскольку в свою речь он нередко вставлял «южные словечки». Гадали, из какой провинции, но признавали соотечественником. Наружностью Лебединцев действительно походил на уроженца итальянского юга, только «без резких угловатых черт», поскольку «славянская кровь смягчала италийское пламя»¹⁹⁰⁶.

Лебединцев обожал музыку, хорошо пел мягким баритоном романсы и декламировал стихи на нескольких языках. Будучи в Генуе, вместе с Осоргиным и кучей местных студентов и анархистов бродил ночами по богатым кварталам и эпатировал богачей петардами и пением революционных песен. Однако больше всего ему нравились чувствительные серенады под окнами¹⁹⁰⁷.

В жаркие ночи на вилле «Мария» Лебединцев и Осоргин ложились спать прямо на садовых столах, и если заснуть не удавалось, то Лебединцев водил своего друга «по звездному миру, который знал не хуже, чем запутанные улочки Генуи и Рима». Мемуарист добавляет:

«Вся поэзия и вся красота, какая есть в мире, простирала над нами крылья, пока из темной пасти дверей нашей виллы не выходила чья-нибудь помятая бессонницей фигура:

— Вы всё мечтаете? Пойдемте лучше вниз; там фракция неспящих решила готовить „третий ужин“»¹⁹⁰⁸.

Осоргин также рассказывает об итальянской девушке, которую любил его друг. Писатель, познакомившийся с ней уже после гибели Лебединцева, говорит: «Она вспомнила о нем с приязнью, но, как мне показалось, с меньшим чувством, чем заслуживала память погибшего. Она была простая девушка, из семьи средне-интеллигентной, зарабатывала на хлеб скрипкой в кинемо. Миловидна — и только. Впрочем, я никогда не знал сути их отношений»¹⁹⁰⁹. Не эту ли девушку приняла полиция за русскую синьорину?

В отличие от всех прочих русских, живших тогда в Италии, за Лебединцевым — с середины февраля 1907 г. — установился полицейский надзор. На то имелись две причины. Во-первых, Лебединцев, прекрасно владея итальянским языком, сотрудничал в местных анархистских изданиях и выступал на итальянских анархистских собраниях. В результате итальянские власти стали воспринимать его не как русского радикала-эмигранта, а как итальянского революционера, хотя и иностранного происхождения¹⁹¹⁰.

А во-вторых, однажды Лебединцев приехал в какой-то маленький город, где в то время инкогнито находился итальянский король Виктор Эммануил II. Полиция заподозрила неладное и произвела у Лебединцева обыск — разумеется, безрезультатный. Но подозрения остались и послужили поводом для дальнейшего наблюдения. Тем более что в другой раз в Нерви одновременно с ним оказался один из русских великих князей, путешествовавший под чужой фамилией¹⁹¹¹.

Сначала надзор был открытым и производил — особенно по сравнению с российским — смешное впечатление. За Лебединцевым повсюду, куда бы он ни шел, следовали два агента в штатском на расстоянии 20 саженей (более 40 м). Они дежурили возле его квартиры, садились с ним в трамвай и заходили в рестораны,

стояли у подъездов домов, когда Лебединцев заходил к знакомым¹⁹¹². Все вокруг знали о наблюдении, и за филерами шли толпы мальчишек, объяснявших прохожим: «Вот там идет русский анархист, а это — полицейские агенты»¹⁹¹³.

Генуэзские газеты тоже не упускали Лебединцева из виду, регулярно сообщая, где он находится¹⁹¹⁴. В нескольких случаях ему удавалось обмануть приставленных к нему филеров и ускользнуть незаметно. Впрочем, со временем между ними установились хорошие и даже доверительные отношения. Приехав как-то раз на виллу Сори, Лебединцев, которому изрядно надоела слежка, сам подошел к агентам и сказал:

«Я сегодня останусь здесь ночевать. Идите спать, а завтра в одиннадцать я пойду в Нерви»¹⁹¹⁵.

Филеры просили его не подводить их, ибо «они люди семейные, а за неудачный надзор им убавляют жалование»¹⁹¹⁶. Они привели пример:

«Вы однажды ушли ночью третьим выходом из дома, где мы вас сторожили, и мы простояли всю ночь и следующий день. А потом оказалось, что вы в Генуе, и нам здорово досталось».

Лебединцев успокоил их:

«Уж если я говорю, значит, вы можете быть спокойны. Когда я захочу скрыться, я всё равно скроюсь, но начальника вашего извещу, что вы в этом неповинны. А теперь ступайте спать»¹⁹¹⁷.

Лебединцев и агенты договорились, что он будет заранее предупреждать, в каком часу, когда и где они могут его встретить, а филеры со своей стороны перестанут ходить за ним по пятам. Достигнутые договоренности соблюдались безукоризненно¹⁹¹⁸.

10 марта 1907 г. в газете «Аванти» появилось следующее письмо, подписанное «Кирилл, социалист-революционер»:

«Дорогая „Аванти“, сегодня здесь, в Нерви, я стал свидетелем волнительной сценки: две гвардии сотрудников общественной безопасности совместно с неким человеком, облаченным

как буржуа, проводили осмотр пансионатов, где расположились русские эмигранты (их сейчас здесь много), и демонстрировали камердинерам фотографию одного нашего товарища, разыскиваемого по причине, о которой нетрудно догадаться. Они проявляли огромное усердие в этих поисках: задерживали любого, кто казался им подозрительным, и сравнивали его с изображением на фотографии... Всё это делается с предельной простотой. Ощущаешь, что находишься в России, где полицейские властвуют в полной свободе от любого „конституционного предрассудка“. Это прекрасный пример полицейского конституционного союза»¹⁹¹⁹.

В связи с этой публикацией депутат от Итальянской социалистической партии О. Моргари сделал запрос в Палате депутатов о полицейском преследовании Лебединцева, а 16 марта 1907 г. в «Аванти» вышла ехидная заметка под заголовком «Полицейский интернационал»¹⁹²⁰.

Полиция была вынуждена сменить открытый надзор на тайный. Однако тайным он был только по названию — о нем знали все вокруг. Лебединцев — отчасти благодаря демонстративному вниманию полиции — приобрел в Италии, и в особенности на Ривьере, большую популярность и вызывал всеобщее сочувствие. Его повсюду предупреждали о действиях филеров¹⁹²¹. Осоргин вспоминал: «Когда он проходил местечком, то начальники полустанка, стрелочники, содержатели кабачков, мальчишки, завидев его живописную фигуру в черном плаще и широкой шляпе, предупредительно выходили навстречу и докладывали ему, что агент в сером пиджачке уже проехал вперед на велосипеде, а второго еще не было, вероятно, следует позади»¹⁹²².

Нельзя было допустить, чтобы его отъезд из Италии проследила полиция. Поэтому — по свидетельству Осоргина — Лебединцева на вилле Сори переделали из «живописного испанца в местечкового еврея»: надели ему старый котелок, «состряпали длинную козлиную бородку», на висках выпустили пейсы, подрумянили нос, «облагодетельствовали рыжими от морской воды ботинками».

Никем не узнанный, Лебединцев уехал в Рим, а оттуда перебрался в Париж¹⁹²⁴. Через одного своего приятеля, жителя какого-то итальянского города, Лебединцев — как и обещал — послал извещение главе генуэзской полиции, что он выехал из Италии (вероятно, упомянув и о невиновности упустивших его агентов). При этом не отказал себе в шалости, назвав чиновника «начальником генуэзских шпиков»¹⁹²⁵.

* * *

По приезде в Париж Лебединцев решил поселиться на Монмартре, т.е. в 18-м муниципальном округе — любимом месте жительства бедных французских художников и поэтов. Цены — в том числе и на жилье — были здесь самыми низкими в городе, и, кроме того, Лебединцев хотел быть подальше от всякой «буржуйности»¹⁹²⁶. Жил уединенно и мало с кем общался из русских эмигрантов.

Юделевская, впервые увидевшая Лебединцева именно в это время, так передает свое впечатление: «Он был выше среднего роста (видимо, ошибка, все прочие мемуаристы пишут о невысоком росте. — Г. К.), и на вид ему можно было дать лет 29, хотя ему было всего 26 лет. Его красивое, интеллигентное лицо невольно приковывало к себе внимание; в его больших серо-синих глазах отражался целый мир. Во всём лице его было что-то наивно-детское, но под этой наивностью скрывалась большая духовная сила...»

Мемуаристка добавляет: «Впоследствии <...> я убедилась, что это был один из тех редких высоконравственных людей, одно

присутствие которых как бы возвышает окружающих. Он так хорошо знал психологию людей, их достоинства и недостатки, что умел подходить к каждому и как бы отдавать ему часть своего я»¹⁹²⁷.

Лебединцев имел в Париже заработок от литературных занятий, получая пять франков в день. Из них он откладывал себе суммы для поездки в Россию. Лебединцев снял комнату, за которую платил 20 франков в месяц. Но затем решил, что это слишком дорого, и перебрался на мансарду. Жилище было настолько крохотным, что до потолка можно было достать рукой.

В целях экономии Лебединцев сам стирал свое белье. Экономил он и на еде, находя ее «излишней роскошью» и уменьшив до предела свои потребности. Из-за недостатка воздуха в комнате и постоянного недоедания у него нередко болела голова¹⁹²⁸. Однако Лебединцев такой жизнью не тяготился и порой говорил: «Зато никакой буржуй не может испытывать такого наслаждения от еды, как я»¹⁹²⁹.

В конце мая 1907 г. Лебединцев получил письмо от матери, полное упреков. Она, в частности, утверждала — сын забавляется, «изнуряя себя непосильной работой с целым рядом ненужных комбинаций», не видит, «какой ценой покупается благоденствие всех окружающих».

В своем ответном послании от 31 мая 1907 г. Лебединцев позволяет себе высказать непривычно резкие, но откровенные вещи: «Теперь у нас вкусы и взгляды различны: ты осталась ребенком, а я, если и зашел, может быть, слишком далеко и смотрю шире тебя на вещи, то неужели меня следует упрекать за это? Ведь не моя в том вина, что я не вижу удовлетворения в устройстве своей жизни „как все“, для чего ценою самого дорогого в жизни, бесконечно более дорогого, чем сама жизнь, — ценою свободы — нужно купить нечто совершенно бесценное (это слово тут явно упомянуто в значении „не имеющее никакой цены“. - Г. К.) для меня - материальные удобства...»

Далее он заявляет: «Теперь, когда я живу в комнатке на чердаке, в которой не больше двух кубических саженей (около

4 м³. — Г. К.), когда я ем в кабачке вместе с чистильщиком сапог и пользуюсь меню, во всяком случае, не более роскошным, чем он, я вполне счастлив, потому что я свободен, абсолютно свободен, и дышу свободным воздухом, в котором деятельно и быстро происходит работа, чтобы поставить жизнь человечества на тот путь, который уведет его от этого жалкого состояния, в котором оно теперь».

Письмо заканчивается словами, что о своих делах он расскажет в другой раз, «потому что устал и болит голова»¹⁹³⁰.

Несмотря на более чем скромные средства, в комнате Лебединцева всегда царили образцовый порядок и чистота. Стены были украшены гравюрами, и вообще всё в этом жилище свидетельствовало о чувстве изящества у квартиранта. Единственный костюм, который был на нем, Лебединцев часто чинил. Он всегда тщательно гладил его утюгом перед тем, как пойти к какому-нибудь «буржую» по делу¹⁹³¹. Ботинки свои также чистил до полного блеска³.

В свободное время Лебединцев посещал знаменитый парижский Салон. После одного из визитов, 27 июня 1907 г., он написал отцу: «...Теперь еще открыл несколько чудных вещей, а что касается старых — то еще в большем от них восторге — в особенности „Манон“ и еще одна маленькая картинка-портрет: художница с открытой слегка грудью и с серыми большими глазами. Около часу простоял перед ней — удивительно глубины в глазах много, и от всех черт веет простотой и строгостью. А помнишь Ио с тучей-Юпитером? Какая поразительная гармония между силой-величием и хрупкой красотой, подчеркнутой бдаженством, по каждой линии-черточке Ио разлитой? <...> Эта вещь положительно гениальна!»⁴

Во второй половине июля наступило время отправляться на родину. Но вернуться в Россию Лебединцев запланировал не по собственному паспорту, а по подложному, как иностранец. Во время своего пребывания в Лигурии он познакомился с Марио Кальвино (1875-1951), которого Риццини рекомендовал ему

как своего друга. Уроженец Сан-Ремо и житель Порто Маурицио, выпускник сельскохозяйственного факультета Пизанского университета, сотрудник местной газеты «Иль Лаворо», профессор М. Кальвино¹⁹³², по позднейшему свидетельству его сына, известного итальянского писателя Итало Кальвино, «происходил из антиклерикальной семьи масонов и республиканцев-мадзинистов и в юности был анархистом-кропоткинцем»¹⁹³³. Они быстро нашли общий язык с Лебединцевым и стали друзьями. У Кальвино имелся заграничный паспорт для поездки в Россию, выданный ему российским консульством в Генуе еще 30 сентября 1906 г. Чтобы въехать в Россию по этому паспорту, его требовалось завизировать. Лебединцев попросил Кальвино, чтобы тот сделал это и передал паспорт ему. 16 июля 1907 г. виза в паспорте была проставлена¹⁹³⁴. Паспорт был передан Лебединцеву, и тот выехал в Петербург с документами на имя Марио Кальвино.

Проезжая через Берлин, Лебединцев в послании к Юделевской поделился своим настроением: «Чувствую себя отлично, может быть, как никогда, - равновесие на душе полное»¹⁹³⁵. Вскоре он благополучно прибыл в столицу Российской империи.

Трудно сказать, был ли уже у Лебединцева, когда он решил въехать в Россию по иностранному паспорту, готовый план взрыва в Государственном Совете. Такому предположению противоречит тот факт, что он, кажется, заранее не озаботился приобретением журналистского прикрытия. Лишь в сентябре или октябре он отправил в Рим письмо Пардо, в котором сообщил, что решил заняться журналистикой, и просил устроить его в какую-нибудь газету под именем Марио Кальвино. «Подобное выступление под чужим именем меня не удивило, — писал позднее Пардо в своих показаниях, — потому что я знал об условиях, в которых в России находятся публицисты с прогрессивными взглядами — такими, какие были у Лебединцева»¹⁹³⁶. Об афере с паспортом Пардо осведомлен не был. Он обратился к редактору римской газеты «Ла Вита» Луиджи Лоди, которому «положительно охарактеризовал Марио Кальвино как итальянского газетчика, проживающего

в Петербурге, и прекрасного знатока русского языка», и убедил его зачислить его во внештатные корреспонденты. По свидетельству Пардо, Лоди был доволен работой Кальвино¹⁹³⁷. Помимо этого, Лебединцев устроился также корреспондентом миланской газеты «Иль Темпо», но когда и каким образом это произошло, из опубликованных материалов заключить невозможно.

***

О внешней стороне жизни Лебединцева в июле-декабре 1907 г. — о его вступлении в ЛБО, плане взрыва в Государственном Совете, поездке по этому поводу в Париж в октябре и ликвидации дела с Советом — мы подробно рассказывали выше. Здесь же остановимся на других аспектах биографии Лебединцева в эти месяцы, а также на его взглядах на проблемы террора и личность Азефа.

Прежде всего стоит отметить, что помимо множества других талантов Лебединцев обладал незаурядными актерскими способностями. Роль итальянского корреспондента настолько вошла в его плоть и кровь, что — за одним-единственным исключением — никто даже из близко знавших Лебединцева людей не признавал в синьоре Кальвино своего хорошего знакомого.

Каким образом это достигалось?

Во-первых, Лебединцев сильно переменился внешне. Он теперь выглядел одетым с иголочки, без поэтической шевелюры и бороды — с эспаньолкой, вылощенный, хлыщеватый, с лихо закрученными усами¹⁹³⁸ (таков он на фотографии, которая публикуется в нашей книге). Новый образ не был ему внутренне близок и, оказавшись в октябре 1907 г. в Париже, Лебединцев признался Юделевской: «Как я рад сбросить эту маску и эти хомуты <...> которые меня так стесняют»¹⁹³⁹.

Во-вторых, Лебединцев до такой степени контролировал каждую деталь своего поведения — жесты, интонацию, манеру говорить по-русски с настоящим итальянским акцентом¹⁹⁴⁰, что казалось — он действительно стал другим человеком. Яркую

иллюстрацию всего этого дает Жаботинский, приводя воспоминания журналиста А. А. Полякова, их общего друга, учившегося вместе с ними в Одесской Ришельевской гимназии.

Дальнейшее опишем словами самого Полякова:

«Я его окликнул — он не обернулся. Я пошел его догонять: никаких сомнений быть не могло, другой такой походки в России не было. Он остановился — и опять я увидел перед собою лицо совершенно чужое, явно заграничное, с нафабренными усами и под цилиндром.

— Всева, что за маскарад?

Он оглянулся — на улице никого не было — и сказал почти шепотом:

— Если ты узнал меня, я пропал. Но до сих пор никто не догадался.

Я его успокоил: много ли в Петербурге людей, которые провели с ним восемь лет (тут небрежность: Лебединцев учился в гимназии семь лет. — Г. К.) на одной скамье?»¹⁹⁴⁴

Юделевский, пересказывая — тоже со слов Полякова — этот эпизод, добавляет следующее. Лебединцев объяснил: личность его законспирирована, поскольку он работает для революции, и ему крайне неприятно и досадно, что его могут узнать. Поляков успокоил друга, заверив, что опознал его главным образом по походке. Потом он свел его как бы случайно с их общим товарищем

по гимназии, и тот, пробыв с Лебединцевым довольно долго, не узнал его. Конспиратор был в восторге¹⁹⁴⁵.

Через несколько дней Поляков встретил Лебединцева ночью в ресторане «Вена». Он сидел там за столом вместе с несколькими иностранными корреспондентами. С одним из них Лебединцев лично когда-то знакомил Полякова. Однако теперь и он явно принимал Лебединцева за синьора Кальвино из Рима и счел нужным представить его. Когда он встал, поклонился и, широко улыбнувшись, подал Полякову руку, тот на мгновение усомнился, Лебединцев ли это. Ресторан вообще был полон людей, которые прежде знали Лебединцева, но ни один из них на него даже не оглянулся.

Поляков подытоживает свое впечатление: «В жизни я такого лицедейства не видел. <...> Это был не грим, а просто какое-то перевоплощение, не только продуманное до микроскопических мелочей, но и усвоенное до того, что впиталось в саму натуру»¹⁹⁴⁶.

По всей видимости, тогда же Лебединцев познакомился и с Леонидом Андреевым. Впрочем, историк Л. М. Васильева пишет, что по легендам, циркулировавшим в Пулковской обсерватории, их первая встреча произошла еще в первой половине 1905 г.¹⁹⁴⁷ Однако доказательств этого нет. А вот относительно осени 1907 — начала 1908 г. есть сообщение хорошо информированного Зильберштейна об их контактах друг с другом¹⁹⁴⁸. Современный биограф Андреева Н. С. Скороход предполагает, что знакомство могло состояться через И. Н. Денисевича (отца второй жены писателя), друга Лебединцева¹⁹⁴⁹.

Так или иначе, Лебединцев не раз встречался с Андреевым на его даче в Финляндии, а может быть, и в Петербурге. Кроме того, он давал уроки итальянского его второй жене — А. И. Денисевич. Вероятно, писатель знал и то, что перед ним русский, а не итальянец. И во время продолжительных бесед Андреев смог оценить ум и личные качества Лебединцева, что не могло не сказаться

Как-то раз, беседуя с Поляковым, Лебединцев заговорил о Государственном Совете. Тоном мужика, увидевшего сочную, но не вспаханную полосу черноземной земли, произнес со вздохом:

Поляков заметил, что это было бы жаль:

Лебединцев ответил:

«Что же поделать, если так нужно?»¹⁹⁵¹

Вновь жестокая бравада. Но помня, как вел себя впоследствии Лебединцев при аресте, имея на руках сверток со снарядом большой мощности, мы вправе предположить, что и в Совете он, наверное, попытался бы подойти как можно ближе к министерской ложе и бросить бомбу прицельно в направлении Столыпина.

О том, насколько Лебединцев привязался к товарищам по ЛБО, уже писалось ранее. Напомним, что он с большим чувством отзывался о Рогозинниковой, ценил добрую, теплую атмосферу, царившую в отряде, уважал революционную убежденность молодых боевиков и их готовность к самопожертвованию. К этому стоит добавить, что Лебединцев очень высоко ставил Трауберга — и как организатора, и как человека.

По выражению Юделевских, Лебединцев «неудержимо рвался в бой» и только в нем «находил счастье и отраду»¹⁹⁵². Своему другу Моргари он писал осенью 1907 г.: «С поля битвы шлю Вам сердечный привет»¹⁹⁵³. Самого себя, как и почти все члены отряда, Лебединцев считал обреченным на смерть. Он полагал, что если ему каким-то чудом удастся спастись при одном террористическом предприятии, то лишь для того, чтобы заняться

новым делом и погибнуть уже на нем. Лебединцев также иногда высказывал мысль, что организация спасения террористов может даже оказаться помехой для задуманного акта, так как будет отвлекать мысль от главной цели — его успешного осуществления. О своей смерти Лебединцев говорил совершенно спокойно как о вопросе решенном. Единственное, что его пугало, — это гибель «при деле неудачном»¹⁹⁵⁴ — и, по иронии судьбы, так потом и случилось.

Человек с немалым жизненным опытом и связями, умный, яркий, образованный, хладнокровный, рассудительный, талантливый, инициативный, энергичный, храбрый — Лебединцев естественным образом выдвинулся на место преемника Карла.

Однако в характере Лебединцева имелось одно чрезвычайно существенное отличие от первого главы отряда. Трауберг был в состоянии посылать людей на смерть, сохраняя не только нравственную цельность, но и нечто более важное — уважение и любовь членов ЛБО. А у Лебединцева не было этой твердости: он психологически не мог отдавать приказы о террористических актах и лично в них не участвовать.

Юделевская еще в октябре 1907 г. в Париже заявила Лебединцеву, что он по своим качествам способен стать руководителем боевой структуры. Лебединцев отреагировал такими словами: «Лучше самому умереть, чем других посылать на смерть»¹⁹⁵⁵. И впоследствии он погиб именно потому, что не смог, будучи командиром, остаться в стороне от организованного им предприятия. 23 января 1908 г., незадолго до запланированного акта, Лебединцев писал Юделевским следующие строки: «Я не могу и не хочу предоставить самим себе тех, которые неразлучно связаны со мной. Я не хочу оставить их действовать одних. Пусть это бессмысленно, я готов это признать; но я предпочитаю действовать бессмысленно, но быть вместе с ними»¹⁹⁵⁶.

Это настроение явилось одной из двух причин, почему Лебединцев так недолго возглавлял ЛБО. Второй причиной был Азеф, с которым он даже ни разу не встречался. О том, как относился к нему Лебединцев, сохранились противоречивые отзывы.

Юделевский с давних пор не любил Азефа, находя его «человеком невысокого интеллектуального уровня, с жестоким сердцем и сухою душою». Однако о связях Азефа с охранкой Юделевский вплоть до 1908 г. ничего не подозревал¹⁹⁵⁷. Свое мнение об Азефе Юделевский неоднократно высказывал Лебединцеву в 1907 г., в том числе и во время его октябрьского приезда в Париж¹⁹⁵⁸.

Бурцев в показаниях эсеровской комиссии по делу Азефа от 25 мая 1910 г. и в мемуарах 1923 г. сообщает, что в декабре 1907 г. в Выборге он виделся с новым главой ЛБО и поведал ему, что считает Азефа полицейским агентом.

Согласно показаниям 1910 г., Лебединцев ответил: «Ничего не могу вам сказать, может быть, вы и правы, но тут что-то очень странное и непонятное». Бурцев попросил Лебединцева не поддерживать связь ни с самим Азефом, ни с теми, кто имеет с ним какие-либо сношения. Лебединцев дал Бурцеву такое обещание¹⁹⁵⁹.

Воспоминания Бурцева 1923 г. не противоречат его свидетельствам 1910 г., лишь немного дополняя их. Лебединцев, пишет Бурцев, «не отрицал основательности моего обвинения», и они решили вместе заняться дальнейшим изучением личности Азефа. Но больше им повидаться не удалось из-за отъезда Бурцева заграницу¹⁹⁶⁰.

Впоследствии, однако, Лебединцев руководил отрядом, чью деятельность в ЦК курировал именно Азеф, и нигде и никому — ни до, ни после ареста — не высказывал ни малейших подозрений в адрес своего куратора¹⁹⁶¹.

Может, однако, возникнуть предположение, что Лебединцев ни разу не встретился с Азефом именно из-за предупреждения Бурцева. Это не так. Чернов говорит, что один раз эта встреча уже была назначена и Распутина передала Лебединцеву все данные о ее условиях и месте проведения. Но Азеф не приехал вовремя

в Петербург. При этом Чернов ссылается на сообщение самой Распутиной¹⁹⁶².

Жаботинский также приводит рассказ Полякова об одной его беседе с Лебединцевым, происходившей в промежутке от начала сентября до конца декабря 1907 г., т.е. когда план взрыва в Государственном Совете рассматривался всерьез. Вслед за разговором об «апельсине», царских министрах и «академической» группе Поляков заметил:

«— Смотри, Всева, не засыпься.

Он засмеялся:

— Не засыплюсь. Мы теперь работаем с человеком, который, по-моему, просто гений. Всё ему удается. Комар носу не подточит».

«Потом я, — добавляет Поляков, — узнал, что гения этого звали Азеф...»¹⁹⁶³

Возможно ли свести все эти данные воедино? Как и в сюжете «Трауберг — Азеф — Бурцев», остается два предположения. Первое: новый глава ЛБО, допуская вероятность правоты Бурцева, всё же не решился поднять вопрос об измене одного из лидеров ПСР. Второе: Бурцев преувеличил и, может быть, даже слегка присочинил степень лояльности Лебединцева к своим обвинениям в адрес Азефа.

Сведения, сообщаемые Поляковым и Черновым, делают более вероятным второй вариант. В любом случае, Лебединцев не стал исключением из длинного списка людей, обманутых и преданных великим авантюристом.