Глава 11 Все, второй гештальт закрыт * * *
СССР, поселок Архангельское
Загородная резиденция президента РСФСР Ельцина
Вареников хмурился. Вопрос с Ельциным был одновременно проще и сложнее, чем с Горбачёвым. Проще было в том, что решение по нему было уже принято и согласовано со всеми членами Оперативного штаба. Все однозначно согласились с тем, что президент РСФСР их противник, и идти с ним на компромисс нельзя. Сложнее было в том, что сам Вареников хоть и согласился с этим решением, но внутренне до конца не принимал его.
— Все равно не так, — шептал генерал, когда его автомобиль в сопровождении целой кавалькады спец машин приближался к загородной резиденции президента РСФСР Ельцина. — Не так…
Естественно, он прекрасно понимал и «всеми руками» признавал, что новой власти — их власти — Ельцин враг. Не понимать этого, учитывая его послезнание, было просто откровенно глупо. Его будущее показало, что Ельцин под предлогом окончательного разрушения советской модели власти построит такую новую Россию, что вымрет за десятилетие физически вымрет шестая часть страны — выброшенные на улицу дети, лишившиеся работы работяги, оказавшиеся в нищете пенсионеры и другие. Остальные жители получат такую психологическую травму, что она все последующие десятилетия будет определять их жизнь. Пресловутые 90-е годы, похоже, на очень долгое время извратили идеи демократии, либерализма, парламентаризма. Демократия у большей части жителей бывшего Советского Союза стала прочно ассоциироваться с подкупом голосов, с неприкрытым давлением на кандидатов, с танцующим пьяным президентом. Выражение «Российский парламент» вызывало откровенную рвоту, и никто не мог понять, что там в Москве делают эти четыреста с лишним человек? Телевизионная картинка с сытыми мордатыми депутатами в дорогих костюмах и часах стоимостью в целые квартиры лишь убеждала людей в том, что все это издевательство над здравым смыслом. Совершенно «оскотинился» смысл либерализма, который теперь воспринимали в качестве чего-то жуткого, бесчеловечного, людоедского. Про армию и ее состояние и вспоминать было страшно. Варенников все ее скотское состояние на своей шкуре прочувствовал. Вот, кто такой был Ельцин, или точнее, кем должен был стать.
— Теперь он безусловно враг, но…
И это «но» было его внутренней убежденностью в том, что все могло быть совершенно иначе. Все могло пойти по другому пути. Ведь, Ельцин, положа руку на сердце, не чудовище, не ярый идеологический враг, как, например, Черчиль или тот же самый Гитлер, которым независимое сильное российское государство не давало спокойно ни кушать, ни жить. Кем, по сути, был тот, кого позднее презрительно называли Орло Горыныч, ЕБН, Борька Алкаш? Он был самой что ни на есть частью русского народа, его безусловным воплощением, которое так любили изображать русские писатели. Самодур с щедрой широкой душой, способный перепить десяток человек и после пуститься в пляс на потеху толпе. Упрямец, готовый спорить до посинения, но завтра согласный полностью на все. Обидчивый, но быстро отходчивый. Сквернословец, готовый поверить во что угодно. При этом был хорошим организатором, оратором от Бог, прекрасно чувствующим толпу. Именно такие в Великую войну за два зимних месяца строили танковый завод в чистом поле и давали так нужные фронту машины, а потом напивались вусмерть. Именно такие поднимали в атаку батальоны, бросая их на пулеметы и минные поля. И делали это не потому, что последние дураки, а потому что таким был приказ. В другое время и в другом месте все могло было быть иначе, но не сейчас.
— Но, к сожалению, сейчас все иначе, — вздохнул Варенников. — Его придется показательно раздавить, и сделать это так, чтобы он не стал сакральной жертвой. Придется…
Вышел из машины и быстро пошел по широкой дорожке в сторону высокого забора. У ворот его уже встречали высокий полковник в строгом милицейском кителе и прокурор Москвы с черной кожаной папкой.
— Здравствуйте, товарищи. Раз все в сборе, то пройдёмте, — Варенников крепко пожал руки. — Дело нужно решить немедленно.
Ельцин встретил их в гостиной. Крупный, мрачный со знаменитым упрямым взглядом, который не каждый мог выдержать. Казалось, они пришли к нему в качестве просителей, а не вершителей его судьбы.
— Гражданин Ельцин Борис Николаевич, я прокурор города Москвы Геннадий Семенович Пономарев, со мной начальник ГУВД города Москвы Аркадий Николаевич Мурашов, — прокурор вышел вперед, открывая свою папку. — Сейчас вам будет предъявлено обвинения в соответствии с 64-ой статьей Уголовного кодекса РСФСР в измене Родине…
Только что вальяжно развалившийся на диване хозяин вздрогнул всем телом. Ясно чувствовалось, что никак не ожидал такого. Похоже, думал, что все пройдет без последствий — промурыжат немного, и в конце концов, отпустят без всяких проблем. Но не тут-то было.
— Гражданин Ельцин, — твердым голосом заговорил начальник ГУВД. — Вы обвиняетесь в измене Родине, и в соответствии с тяжестью обвинения до суда будете находится под стражей.
— Что? — чуть не задохнулся от возмущения Ельцин, вскакивая с дивана. — Меня в тюрьму? Совсем ополоумели? Какой еще к черту суд? Я же вас в суде размажу по стенке! Вы это понимаете⁈ У меня такие адвокаты, что в землю вас закатают! Живо со своих мест полетите туда, куда Макар телят…
От такого вспышки ярости прокурор и начальник ГУВД отшатнулись, непроизвольно сделав шаг назад. И не удивительно, так как Ельцин сейчас напоминал вставшего на здание лапы медведя-шатуна. Огромный, раскрасневшийся, размахивавший руками не хуже лопастей самолета. Попадешь такому под горячую руку, маму родную забудешь.
Варенников же не шелохнулся. Скрестил руки на груди и спокойно смотрел на него.
— Хм, что принял уже стопочку? Чую, хорошо несет, — с усмешкой спросил Варенников, заставляя Ельцина опешить. А ведь от него, и правда, ощутимо попахивало. Похоже, не сдержался, и с утра махнул пару стопок, чтобы унять стресс. — А угрожать нам не нужно. Вы, Борис Николаевич, видно забыли, какие у государства ресурсы. Это не вы нас, а мы вас размажем по стенке тонким-тонким слоем. Вы даже не представляете, что вас ждет…
Решение было уже принято, и никто не собирался «давать заднюю». Все ресурсы государственной машины были подключены для того, чтобы у бывшего президента РСФСР не было ни шанса. Это должно было стать показательным наказанием для того, кто еще недавно пользовался огромной популярностью простых людей.
— А ты кем себя, вообще, возомнил? Я — президент новой свободной России! А ты кто есть такой? Солдафон в лампасах⁈ — он уже окончательно вошёл в раж: брызгал слюной, яростно жестикулировал, дергал головой. Видно, парой рюмка это утро не обошлось. Здесь точно попахивало большим, гораздо большим. — Ненавижу, слышишь, ненавижу!
Откуда-то появилась Наина Ельцина, его супруга, и тут же начала успокаивать Ельцина: что-то ему говорила тихим грудным голосом, гладила по руке. Но, бес толку. В того словно дьявол вселился, и он ещё больше ярился.
— … Ненавижу, ненавижу! — уже орал он, топая ногами. — Вы меня ещё не знаете! Я вам такое устрою, что кровавыми слезами умоетесь! Меченый меня не свалил со всем Политбюро, а вам и подавно не свалить! Я весь Запад подниму! Францию, Америку… Раздавлю, развалю, все по кирпичи разнесу, чтобы больше вашей коммунистической заразы ни кусочка не осталось! Я Ельцин, а вы…
Разъярившись, пнул что есть силы стул, попавшийся под ногу. Смахнул здоровенную вазу со стола, массивную стеклянную пепельницу, вслед отправил скомканную скатерть. Наина вновь попыталась его успокоить, и снова у нее ничего не вышло. Он лишь еще больше распалялся. Набычился, взгляд стал дурным, налитым кровью, ищущим, чтобы еще разгромить.
— Ненавижу все… — снова и снова повторял он. — Ненавижу…
Наблюдая за этим, Варенников брезгливо качал головой. То некое подобие сочувствия, что он только что испытывал, уже улетучилось, оставив после себя лишь мерзкое, пакостное ощущение. Нечто подобное испытываешь, когда касаешься чего-то грязного, отвратительного, и отчего сразу же хочется отмыться. Вот и сейчас генерал остро захотелось схватить того, кто когда-то гордо называл себя президентом РСФСР, сунуть его под холодную воду и с силой тереть бруском хозяйственного мыла. Причем делать это так, чтобы вся внешняя и внутренняя грязь с кровью ушла.
— Уведите его, — Варенников кивнул двум милиционерам, что бледные стояли у двери комнаты. — И найдите доктора, пусть вколет ему что-нибудь, а то еще покалечит кого-нибудь. А вы…
Тут он перевел взгляд на Наину Ельцину, так и стоявшую в углу комнаты с твердо поджатыми губами и мертвенно бледным лицом.
— А вы готовьтесь носить передачи, — закончил твердым голосом. — С вашим мужем больше никто церемониться не будет.
Какое-то время они смотрел друг другу в глаза, а затем Наина медленно кивнула. Получается, поняла, что ничего назад уже не откатить. Кивнул в ответ и Варенников, почувствовав в этот момент облегчение. Вот еще одна страница истории перевернута, а с ней ушла в небытие и та часть российской истории, которую одни называли «святые», а другие — «лихие» годы.
— Все, теперь все будет по-другому, — скрипнул он зубами. — Хватит этих соплей. Попробовали жить по-вашему — не понравилось, значит, теперь будем жить по-нашему.
Честно говоря, генерал Варенников сейчас еще не очень четко представлял, какой должна быть жизнь «по-нашему». В голове крутилось много вопросов, на которые у него пока еще не было ответов. И единственное, что он твердо знал — Россия больше не будет никому и ничего прощать, а на каждый вызов отвечать жестко и быстро.
— … Больше не будет красных линий… Будет лишь красная веревка, на который мы будем вешать…
Следующая неделя ознаменовала собой начало целой череды судебных процессов, заранее вызывавших неимоверный ажиотаж не только в стране, но и за рубежом. Ведь, на скамье подсудимых оказались те, кто еще полгода назад находились на самых высоких постах советского государства, и чьи лица, не сходили с полос советских газет и экранов телевизора — Ельцин, Шеварднадзе, Хасбулатов, Руцкой, Козырев, Грачев, Собчак. Озвученная статья — 64-ая статья Уголовного кодекса — предусматривала за измену Родине лишение свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертную казнь с конфискацией имущества, и это наказание лишь еще больше подогревало интерес к происходящему.
Учитывая особое значение этих судебных дел для идеологической «картинки», к подготовке и проведению организаторы судебных заседаний подошли максимально ответственно. Ни у кого в стране и за её пределами не должно было возникнуть ни единого подозрения по поводу справедливости выдвинутых обвинений и объективности представленных доказательств. В определенной степени, как бы это странно и отчасти кощунственно не звучало, проведенную работу можно было сравнить с подготовкой к Нюрнбергскому процессу. Ведь, в свое время Нюрнберг — 45 стал точкой отсчета для целой эпохи международных отношений и примером невероятной работы обвинительной и наказывающей системы. Нечто подобное планировалось осуществить и в этот раз. Серия судебных процессов 91-го, где в качестве обвиняемых предстали политические деятели самого высокого ранга, должна была ассоциировать именно в Нюрнбергом, а не с очередным «делом врачей» или «делом о троцкистском подпольном центре».
Уровень открытости был такой, какого ни разу ещё не было. Едва ли не впервые за всю историю советского уголовного права было решено сделать максимально открытыми все стадии судопроизводства. Разрешалось присутствие на судебных заседаниях не только журналистов отечественных и зарубежных СМИ, родственников обвиняемых, но и представителей трудовых коллективов. Всем желающим представлялась возможность ознакомиться в полном объеме с доказательствами обвинения, для чего в городские и поселковые советы фельдъегерской службой были привезены материалы обвинения. Всего за несколько недель по всей стране было развезено более тридцати тысяч коробок с документами и материалами, которые почти сразу же были замусолены до дыр.
Одновременно в кинотеатрах органами власти организовывались пункты коллективного просмотра, где любой желающий мог прийти и посмотреть в прямом эфире, как проходит очередное судебное заседание. Это было, вообще, нонсенсом не только для советских граждан, но и для зарубежных репортеров и журналистов.
Газета The New York Times — один из рупоров Демократической партии в США, обвиняя советские органы власти в фальсификации доказательств виновности Ельцина и его сподвижников и единомышленников, все же признавала беспрецедентную открытость процессов. Так, Гарольд Рейнольдс, редактор новостной полосы The New York Times, с удивлением рассказывал о битком набитых кинотеатрах, где самые обычные советские граждане — рабочие, работницы и специалисты учреждений — смотрят не новинки советского и зарубежного кинематографа, а видеовключения из зала заседаний. Для него это было самым настоящим шоком, сравнимым с выпадением снега где-нибудь во Флориде.
Немецкий Der Spiegel в лице своего репортера Фрица Брауна поражался тем, что всем желающим предоставляют возможность ознакомиться с доказательствами обвинения. Браун писал, что лично не только прочитал сотни листов свидетельских показаний, но и прослушал аудио записи с голосами обвиняемых. В газете были приведены выдержки из этих аудиозаписей, которые совершенно недвусмысленно подтверждали справедливость обвинения. Исходя из записей, Ельцин и его единомышленники, действительно, высказывали решимость и совершали прямые действия, направленные на подготовку государственного переворота. Так, Ельцин, используя свою популярность у жителей, обещал организовывать массовые акций гражданского неподчинения в Москве и Ленинграде, а также ряде других крупных городах Советского Союза.
Испанская El País, рассказывая о договоренностях Ельцина с некоторыми генералами, в открытую проводила параллели с гражданской войной в Испании. Испанские журналисты с особым удовольствием смаковали обвинения в адрес Грачева, называя его чуть ли не новым советским генералом Корниловым. Мол, именно генерал Грачев должен был с помощью частей 106-ой гвардейской воздушно-десантной дивизии обезвредить войска путчистов в момент штурма Белого Дома. На страницах газеты вышел обстоятельный материал о генерале Грачеве, особенно о периоде его службы в Германии. Несколько раз газета задавала очень острые вопросы о судьбе целых контейнеров с новейшими советскими переносными зенитно-ракетными комплексами и реактивного гранатометами, пулеметами и автоматами, которые в момент вывода советских войск удивительным образом испарялись. В одном из номеров приводились даже подробная номенклатура одного из таких пропавших железнодорожных контейнеров, в которой перечислялись сотни и сотни позиций оружия и боеприпасов.
Судебные заседания, где обвиняемым выступал бывший президент РСФСР, были перенесены в зал заседаний Верховного Совета в Белом Доме, чтобы не только подчеркнуть знаковость происходящего, но и максимально увеличить вместимость помещения.
Для граждан Советского Союза, еще только привыкающим к мощи пиар-технологий, происходящее оказалось, словно ударом обуха по голове. Со стороны, особенно для приезжего и не знакомого с советской действительностью, казалось, что едва ли не вся страна в один миг сошла с ума, и всех охватило какое-то невероятное политическое безумие. Со стороны населения внимание к судебным процессам было таким, что улицы вымирали в часы показа судебных заседаний по телевидению. В самые острые моменты судебных прений вставали заводы, и рабочие цехов, работники учреждений набивались в красные уголки или актовые залы и застывали у телевизоров. Все это обсуждалось на работе за станком и письменным столом, дома на кухне и в спальне, на улице возле скамейки и за игрой в домино. Люди яростно спорили, дрались, потом мирились и снова дрались.
… И все это постепенно давало свои результаты. Популярность, а часто и народная любовь, обвиняемых оказалась не просто растоптана, а развеяна на ветру. Любовь в момент превратилась в ненависть.