От стен Верхнего города веяло древностью. Сами крепостные сооружения выстроили, по имперским меркам, не так давно, а вот каменные блоки обтесали без малого тысячелетие назад; сюда их перевезли, разобрав старинную цитадель у перевала. В одном месте мне даже удалось заметить выбитое на камне тележное колесо со сломанными спицами: то ли некий солярный знак, то ли один из старейших прообразов святого символа. Спиц было семь.
Некогда Верхний город Ольса был сторожевой крепостью, часть его укреплений вырубили прямо в скале. Внутрь вели единственные ворота, за которыми начинался тоннель с глухими стенами и темными провалами бойниц в потолке. В случае осады защитники могли в свое удовольствие лить через них на врагов расплавленный свинец и кипящее масло, засыпать стрелами и камнями.
Вход в тоннель караулили гвардейцы в до блеска надраенных кирасах и шлемах, тут же крутилось четверо неприметных типов в цивильном платье. Кого-то из пытавшихся пройти этим путем горожан останавливали для расспросов, кого-то и вовсе без лишних разговоров поворачивали назад. У меня вид оказался представительным, на меня внимания не обратили.
Я прошел тоннель и озадаченно огляделся. Вокруг возвышались глухие каменные стены — если от подножия холма были прекрасно видны шпили и золоченые звезды кафедрального собора, то здесь они прятались за соседними строениями. Пришлось бродить по узеньким улочкам, выспрашивая дорогу у встречных. И это было совсем некстати — мало того что меня почти никто не понимал, так еще и серая хмарь в небе понемногу сгущалась, непогода все сильнее накатывала на город, окутывала его низкими облаками и посыпала моросью.
Ну и конечно же арки, крутые лестницы, переходы и галереи. Отыскать главный городской храм оказалось непросто, да и потом я еще с четверть часа рыскал по округе в поисках резиденции его высокопреосвященства архиепископа Ольского и всего Сваами Фредрика. И ведь располагался четырехэтажный особняк с отделанным мраморной плиткой фасадом и арочными проемами окон буквально в двух шагах, а наткнулся на него почти случайно.
У входа в резиденцию стояли два гвардейца в цветах герцога, еще парочка их сослуживцев прохаживалась в отдалении. Здешний архиепископ обладал лишь духовной властью, собственных наемников он не содержал.
Особняк встретил тишиной. Там не заламывали руки встревоженные просители, не суетились клерки и растрепанные писари, не носились сломя голову мальчишки-посыльные. Священнослужители и монахи следовали по своим делам без всякой спешки, в просторных коридорах с высокими потолками царило поразительное спокойствие.
Прежде чем я успел толком оглядеться, рядом невесть откуда возник священник в простой черной сутане.
— Чем-то могу помочь, сын мой? — спросил он.
— Подскажите, отче, с кем следует поговорить касательно аудиенции у его высокопреосвященства?
Мой вопрос удивления не вызвал, священник указал на одну из дверей.
— Прошу, проходите.
В кабинете скучали два монашка. Выслушав меня, один выудил из папки заполненный наполовину лист и без всякой охоты макнул в чернильницу заточенное перо.
— Вас внесут в список ожидания, сеньор…
Не было никакой уверенности, что вечером этот лист не используют для растопки очага, а то и чего похуже, но раньше времени я звенеть монетами не стал и для начала представился:
— Филипп Олеандр вон Черен, магистр-надзирающий Вселенской комиссии по этике.
Это заявление произвело воистину удивительный эффект: монашки уставились на меня во все глаза, словно я был юной девицей, задравшей вдруг перед ними подол платья.
— Могу я взглянуть на ваши бумаги, магистр… — неуверенно произнес юноша, откладывая перо.
Я выложил на стол пакет документов. Монашки на пару распотрошили его и разобрали мои грамоты, внимательно изучили подписи и печати, а после, удовлетворенные увиденным, предложили немного подождать в коридоре.
— Мы сообщим о вашем визите его высокопреосвященству, — сказал один из них.
Я кивнул и покинул кабинет, изрядно обескураженный тем интересом, что вызвало появление моей скромной персоны. Немного даже встревожился, но по здравом размышлении пришел к выводу, что для беспокойства нет причин.
Монашков заинтересовал не сеньор вон Черен, а магистр Вселенской комиссии. Едва ли мои коллеги здесь в таком уж большом почете, но кто знает, какие у них отношения с церковью? Быть может, есть некая негласная договоренность с канцелярией архиепископа?
Прохаживался по холлу я никак не менее получаса, а потом все тот же священник, что встретил на входе, пригласил подняться на третий этаж. Оружейный ремень с кинжалом, шпагой и волшебным жезлом пришлось оставить караулившим лестницу гвардейцам. Заодно избавился от плаща и шляпы.
— Его высокопреосвященство примет вас немного позже, — оповестил меня провожатый, заведя в просторную комнату с мягкими диванами.
Я кивнул и занял удобное кресло у широкого окна. Помимо меня аудиенции ожидали почтенный сеньор в летах, краснощекий холеный толстяк с золотым знаком Торговой гильдии и молодой черноусый дворянин в дорогом камзоле из зеленого бархата, при шпаге и кинжале.
В итоге пришлось проторчать в приемной больше часа. Но жаловаться было грех: секретарь пригласил меня вторым, стоило только выйти от его высокопреосвященства купцу.
Архиепископ Ольский и всего Сваами Фредрик был высок, сутул и лыс. А еще — благостен и добродушен; в уголках глаз и рта залегли глубокие морщинки. Невольно вспомнились слова отца, полагавшего своих улыбчивых собратьев куда более гибкими и опасными, нежели закосневшие в догмате веры святоши.
— Ваше высокопреосвященство… — склонился я, целуя золотой перстень.
— Присаживайся, чадо.
Я опустился на стул и неуверенно начал:
— Боюсь, случилось небольшое недоразумение…
Фредрик, который принимал посетителей в простой черной сутане с пурпурными пуговицами, в удивлении приподнял брови и указал на переданные секретарем документы.
— Неужели ваши бумаги фальшивые?
— Нет. Разумеется, нет! Я и в самом деле магистр-надзирающий! — уверил я собеседника и выложил на стол письмо от епископа Кларнского. — Просто не имею чести состоять в местном отделении Вселенской комиссии и считаю важным сразу предупредить об этом.
Архиепископ хмыкнул, ознакомился с переданным мной рекомендательным письмом, затем наскоро просмотрел остальные бумаги и растерял все свое добродушие, но растерял его лишь на миг, а потом на худое лицо вновь вернулась благостная улыбка.
— Неисповедимы пути Его! — поднял архиепископ руку к потолку, покачал головой и спросил: — Что же привело вас ко мне, магистр? — но не позволил вымолвить ни слова. — Нет, постойте! Не так давно мой собрат уже обращался с просьбой дать… неким людям возможность ознакомиться с рядом книг. Теперь он прислал вас. Желаете узнать, что же такого важного скрывается в тех томах?
— Не совсем, — уклончиво ответил я. — Меня и в самом деле привело в Ольс желание попасть в библиотеку вашего высокопреосвященства, но это моя личная инициатива.
— Не за всякого вашего коллегу станет просить такой человек как епископ Вим.
Я на миг задумался, а потом сказал чистую правду:
— Мне довелось оказать его преосвященству одну небольшую услугу.
Улыбка хозяина кабинета стала еще благостней.
— Воистину, само Провидение привело вас ко мне!
От этих слов окончательно сделалось не по себе.
— О, магистр! — негромко рассмеялся архиепископ. — Не поймите меня превратно! Просто в моем распоряжении уже нет книг, полученных от епископа Вима. Придется просить за вас их нынешнего владельца, а это не самый простой в общении человек. Он может и не прислушаться к моим словам, а получать отказ — это всегда чрезвычайно… неприятно. Как, впрочем, и брать на себя совершенно ненужные обязательства.
— Неужели кто-то может отказать в столь невеликой просьбе вашему высокопреосвященству? — позволил я себе высказать сомнение в заявлении собеседника, пусть и приправил его лестью.
— Кузен его королевского высочества может позволить себе многое, — заявил архиепископ с непроницаемым выражением лица. — Ему нет нужды добиваться чьего бы то ни было расположения.
— О!
— Маркиз Альминц испытывает истинную страсть к собирательству книг. Выше всего на свете он ценит свою библиотеку и пускает в нее далеко не всякого. Боюсь, даже моей просьбы может оказаться недостаточно. Но письмо ему я в любом случае напишу…
— Что вашему высокопреосвященству потребуется взамен? — спросил я отчасти даже с неприличной прямотой.
— Взамен… — поморщился архиепископ и покачал головой. — Ничего, магистр. Абсолютно ничего такого, чего вам не следовало бы сделать по долгу службы.
— Я весь внимание…
— Практикующие без лицензии колдуны и ведьмы подлежат церковному суду, а дела выпускников тайных факультетов рассматриваются вашими коллегами, магистр. Но что делать, если чернокнижник утверждает, будто принадлежит к ученому сословию, а сам не в состоянии предъявить необходимых документов?
Для ответа на этот вопрос мне даже не пришлось напрягать память.
— Мы устанавливаем, говорит человек правду или нет, — сообщил я собеседнику. — Есть специальная процедура…
— Именно! — перебил меня архиепископ. — Это устанавливаете вы, магистры! И я хочу, чтобы вы уже наконец сделали свою работу!
— Но мои полномочия не распространяются на Ольс! Здесь есть свое отделение!
Архиепископ покачал головой.
— Во-первых, чернокнижника поймали не в Ольсе, а на севере герцогства. Там нет представительства Вселенской комиссии. Во-вторых, здешний магистр-управляющий против вашего вмешательства возражать не станет. Это я беру на себя.
— Но к чему такие сложности?
— Дело касается запретной волшбы, а в столичном отделении всего три знатока тайных искусств. Один из них — девяностолетний старик, который едва ходит. Второй на прошлой седмице поскользнулся и сломал ногу, а последний, как мне сказали, безмерно занят в университете. Школяры бузят, и магистр-управляющий наотрез отказался отпускать нужного ему человека из города. Из-за этого поганый слуга запределья никак не может предстать перед судом!
— Почему бы не привезти чернокнижника в столицу герцогства? — высказал я вполне логичное в сложившейся ситуации предложение.
Архиепископ скривился.
— Магистр, а кто будет отвечать за него в дороге? Солдатам такое не поручишь, а орден Герхарда-чудотворца не собирается брать на себя ответственность и делать чужую работу. В конце концов, чернокнижник уже пойман. Причин для спешки они не видят и готовы ждать, сколько требуется, для того, чтобы все было сделано по правилам.
Я вздохнул.
— Один я не привезу колдуна в Ольс.
— Если чернокнижник не обучался в университете, им займется орден Герхарда-чудотворца. В противном случае они тоже не бросят вас одного и сопроводят в столицу.
Я заколебался, взвешивая все за и против, но сразу понял, что думать тут особо не о чем. Архиепископ в любом случае добьется своего, вопрос лишь в том, окажу я ему услугу по доброй воле или на этот шаг меня подтолкнет местный магистр-управляющий, полномочия которого позволяют в случае крайней нужды временно рекрутировать любого оказавшегося в его зоне ответственности сотрудника Вселенской комиссии. И не приходилось сомневаться, что просьба его высокопреосвященства в разряд крайней нужды непременно попадет. Так стоит ли обострять отношения с архиепископом? Улизнуть из Ольса могу и не успеть; опять же, рекомендательное письмо лишним совсем не будет.
— Мне понадобятся письменное разрешение от здешнего магистра-управляющего, транспорт и деньги на дорогу, — объявил я после недолгих колебаний.
— Где вы остановились?
— Гостиница «Серебряная форель» в Среднем городе.
— Мой человек найдет вас там.
Я поднялся из-за стола и не удержался от последнего вопроса:
— Ваше высокопреосвященство, маркизу достались все присланные епископом Вимом книги? Это действительно так?
— А что вас смущает, магистр?
— В том списке присутствует еретическое сочинение некоего Алфихара Нойля…
Архиепископ прыснул со смеху.
— Нойль — ересиарх? Магистр, этот бесталанный мыслитель был изрядным прелюбодеем, что его и погубило, но он точно не заслужил сожжения на костре.
— Боюсь, не вполне понимаю…
— На склоне лет Нойль сделался придворным философом монарха Грахцена, но страсти к женскому полу не растерял. Случилось так, что сего почтенного старца застали, когда тот не от большого ума затащил в постель сразу и младшую дочь короля, и его тогдашнюю фаворитку. С той или с другой — все было бы не так плохо, но одновременно с двумя — этого его величество спустить своему любимцу уже не мог. И, дабы преподать всем урок, не просто казнил прелюбодея, но заодно предал огню и его наследие, добившись обвинения в ереси. Мы вердикт соседей, разумеется, не оспариваем и все же относимся к хранению сочинений Нойля куда снисходительней, нежели к изучению иных истинно еретических трудов.
— Благодарю за разъяснение, ваше высокопреосвященство, — поклонился я на прощанье. — Буду ждать вашего человека в гостинице…
Сразу в «Серебряную форель» я возвращаться не стал, вместо этого отправился туда, куда следовало заглянуть сразу по прибытии в город. Выспросил у местных, как пройти на площадь Черных Роз, а там без всякого труда отыскал лавку мастера Бергера — купца, которого отрекомендовал другом друзей епископ Вим.
Площадь оказалась совсем крохотной и треугольной, на нее выходили фасады четырех домов, а в центре был разбит цветник. Черные там растут розы или обычные, выяснить, по понятным причинам, не удалось, но меня их цвет, если уж на то пошло, нисколько не интересовал.
Я распахнул звякнувшую колокольчиком дверь лавки и обнаружил, что друг друзей епископа Вима торгует всяческими весьма недешевыми безделушками: посудой работы острихских стекольщиков, люстрами с подвесками из хрусталя Медланских гор и зеркалами, коими славились мастера Лорании. Отдельный шкаф был отведен для изделий из алхимического стекла, преимущественно привезенными с островов Изумрудного архипелага. Несколько грамотно расставленных светильников заливали помещение брызгами радостного сияния, отражения искрились и посверкивали, создавая настроение внезапного праздника. Следовавшая за мной по пятам хмарь осталась на улице, не в силах проникнуть в это царство света.
Условная фраза заставила невысокого полноватого купца оставить лавку на попечение приказчика и провести меня в контору на втором этаже.
— Весточка о вашем скором приезде, магистр, приходила еще в прошлом году, — сказал он, вытащив из буфета бутылку южного вина. — Могу поинтересоваться, что задержало вас в пути?
— Провалялся месяц в горячке и не успел добраться до перевалов, прежде чем их закрыли снегопады, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — И, мастер Бергер, к чему эти формальности? Зовите меня Филиппом.
— Карл, — в свою очередь представился торговец и наполнил рубиновой жидкостью сверкающий хрусталем бокал. — Могу я уведомить его преосвященство о вашем прибытии?
— Очень меня этим обяжете, — улыбнулся я, принял кубок, сделал небольшой глоток и одобрительно кивнул, собираясь с мыслями. Затем осторожно спросил: — Не знаете, Карл, мои… предшественники добились успеха в своих изысканиях?
Торговец приложился к бокалу.
— Близки к нему, но возникли некие осложнения, в суть которых они не вдавались.
— Где мне их искать?
— В Рёгенмаре.
Я удивился.
— Почему там?
Бергер лишь красноречиво развел руками, и я нахмурился, не понимая, что именно понадобилось книжникам братства святого Луки в этом университетском городке. Как бы то ни было, расспрашивать торговца не имело никакого смысла; я лишь вздохнул и выложил на стол медный фердинг.
— Не просветите меня на этот счет?
Купец взглянул на нелепую квадратную монету и усмехнулся.
— О, Филипп! Вы лицезрите плод финансового гения его королевского высочества.
— В самом деле?
Бергер лишь посмеялся.
— А что еще остается, если серебряные рудники давно оскудели, а доходы казны не столь велики, как хотелось бы? Когда великий герцог взял в жены майнрихтскую принцессу, траты взлетели до небес. Новый дворец, приемы, подарки многочисленным фаворитам. А ведь надо еще и армию содержать! Вот и начали медяки штамповать. Поначалу все шло очень даже неплохо, да только слишком много их в оборот поступает. По нынешним временам, за десять новых марок четыре старых дают, а пошлины, налоги и сборы принимают только серебром.
— Так и до бунта недалеко.
— Кровью зальют, — уверил меня торговец. — Гвардейцев и наемников новшества не коснулись, да и стражникам иногда серебро подкидывают. А простой люд волком воет — что есть, то есть. На прошлой седмице школяры шествие устраивали, так их разогнали, не посмотрели на угрозы всем университетом в другой город перебраться.
Я забрал квадратный фердинг и спросил:
— Монетой иностранной чеканки и в самом деле расплачиваться нельзя?
— Почему нельзя? Каждый с радостью примет. Но официально обращение запрещено, тут вы правы. — Торговец внимательно посмотрел на меня и предложил: — Могу помочь с обменом. Серебро на серебро. Интересует?
Я кивнул и полез за кошелем.
Лавку я покинул четверть часа спустя без единого талера и крейцера, зато с изрядным количеством серебряных марок, фердингов и крохотулек-сенти. Как водится, сточенных и обкусанных, но Бергер рассчитался честь по чести, расстались мы, вполне довольные друг другом.
И вновь вслед за мной поплелись серая хмарь и непогода. С неба сыпалась холодная морось, быстро темнело, и все же я сделал небольшой крюк и отправился в гостиницу через Университетский квартал. Тот словно вымер, прохожие встречались редко-редко, да и то в основном это были промокшие и злые на весь белый свет стражники. Школяры если и попадались, то не привычными шумными компаниями, а по двое или трое; лишь у одной из пивных толпилась ватага пьяненьких юнцов. Со стороны за ними наблюдала пара крепышей с медными бляхами педелей, и предосторожность эта показалась мне отнюдь не излишней. Среди школяров всегда с избытком хватало вольнодумцев и бузотеров.
Оставалось уповать лишь на то, что в Рёгенмаре ситуация накалена не так сильно, как в столице, иначе магистры Вселенской комиссии неминуемо окажутся между молотом и наковальней.
Задумчивость едва не сыграла дурную шутку, когда на следующем перекрестке из-за угла вдруг выскочила парочка несшихся во всю прыть юнцов. В последний момент я успел прижаться к стене, и школяры промчались мимо, едва не сбив меня с ног. Пару мгновений спустя следом вывернул стражник. Лицо его раскраснелось, а дыхание вырывалось изо рта с хрипом и сипом, но глаза громилы пылали злым азартом, и от преследования он отказываться не собирался.
Я поставил слуге закона подножку, повернул на соседнюю улочку и поспешил прочь. Цеховая солидарность, чтоб ее. Это все цеховая солидарность…
В «Серебряную форель» я вернулся промокшим, озябшим и голодным словно волк. Сразу отыскал хозяина и вручил ему четыре фердинга за комнату, пропитание и глёг. Содержатель гостиницы принял медяки с нескрываемой печалью, но настаивать на оплате серебром не стал и предупредил, что ужин будет немного позже, а подогретое вино принесут прямо сейчас.
Выглядел он каким-то осоловелым, и я счел нужным предупредить:
— И не жалей специй, любезный!
Хозяин кивнул и крикнул:
— Хельга! — но тут же осекся и махнул рукой. — Сейчас принесу, сеньор.
Я повесил плащ и шляпу у растопленного камина, немного постоял у огня и сам, затем огляделся и остановил свой выбор на свободном столе у лестницы, откуда просматривалась входная дверь.
Людей в общем зале сегодня было не слишком много, а пиво и легкие закуски вместо Хельги разносила какая-то рыжая деваха, куда более стройная, но при этом обладавшая бюстом ничуть не меньших размеров. Огненные волосы были заплетены в толстую косу, бледную кожу усеивали многочисленные веснушки.
— Что будете? — поинтересовалась она с ужасным акцентом и будто нарочно склонилась над столом, позволяя заглянуть в глубокий вырез декольте. Тугая шнуровка платья грозила лопнуть в любой момент.
— Благодарю, дорогуша, — покачал я головой, поскольку не собирался перебивать аппетит пивом, сушеной рыбой и солеными крендельками.
Деваха чарующе улыбнулась и отошла, не забыв вызывающе вильнуть напоследок бедрами. Я глянул ей вслед и усмехнулся; невесть с чего возникла уверенность, что этой ночью найдется кому согреть мою постель. Пахло от рыжей бестии необычайно приятно.
Подошел хозяин, молча выставил на стол пустую кружку и глиняный кувшин и так же молча поспешил по делам. Он показался слишком уж скованным даже для обычно немногословных северян, а вот глёг приготовил сегодня просто на загляденье, не чета вчерашнему.
Я наполнил кружку, насладился ароматом, отпил горячего вина. Холод сразу отступил, а через два или три глотка вслед за ним убралась и усталость. На какое-то время я позабыл обо всех проблемах и заботах, выкинул из головы даже сомнения, стоит ли идти на поводу у архиепископа, и просто наслаждался напитком.
Понемногу начали подходить постояльцы, с кухни потянуло запахом жаркого, а затем явился молодой дворянин при кинжале и шпаге, черноусый и кареглазый. Вздернутая верхняя губа придавала ему сходство с карасем, но уверенная походка и полные сдержанной силы жесты подсказали, что рыба пожаловала куда как более хищная и опасная. Я сразу узнал одного из посетителей его высокопреосвященства, вместе с которым дожидался аудиенции в приемной.
Дворянин стряхнул со шляпы капли дождя, огляделся и направился прямиком к моему столу.
— Вечер добрый, магистр! — сказал он на чистейшем североимперском.
— Присаживайтесь, — пригласил я гостя за стол и гаркнул: — Хозяин! Еще одну кружку!
— Не стоит… — попытался отказаться посыльный архиепископа.
— Бросьте, сеньор! На улице собачья погода.
Дворянин на миг задумался, потом кивнул. Погода на улице и в самом деле была собачьей.
Так и не потрудившись представиться, посланник архиепископа снял плащ, и я обратил внимание на блеснувший золотом и янтарем святой символ, приколотый на ворот камзола. Едва ли это был знак отличия, скорее уж дорогая безделушка, оберег или фамильная реликвия.
Вновь подошла рыжая деваха и вновь как бы невзначай коснулась меня бедром, выставляя на стол кружку. Дворянин в сторону разносчицы даже не взглянул, чем изрядно меня озадачил. На монаха он нисколько не походил, скорее уж наряжался, как избалованный мот. Камзол из зеленого бархата с серебряным шитьем и тончайшей выделки сорочка с кружевными манжетами смотрелись предосудительно дорогими, как и пара перстней с красным и синим самоцветами. Из общего ряда выбивались лишь кинжал и шпага. Выглядели они отнюдь не статусными предметами, а рабочими инструментами.
— Ваши бумаги, — передвинул посланник архиепископа через стол опечатанный пакет. — И кое-что мне поручено передать на словах.
Он налил себе глёга и сделал глоток, давая время разломать сургучную печать и ознакомиться с документами. Сверху, к моей немалой радости, лежало рекомендательное письмо маркизу Альминцу, насчет остального его высокопреосвященство также не обманул. Поручение на проведение дознания от местного магистра-управляющего было выправлено по всем правилам, а помимо него в пакете обнаружились подорожная и охранная грамота. Да еще армейский пропуск, необходимый для передвижения по приграничным территориям. Это обстоятельство меня изрядно озадачило.
— Луксала — это что и это где? — поинтересовался я, приложившись к кружке с теплым вином.
— Деревенька на севере в двух-трех днях пути от столицы, — ответил явно ожидавший подобного вопроса дворянин. — Население — под три сотни человек, кругом глухие леса и топи. — Он снова отпил глёга и как бы между делом добавил: — До чащоб и болот язычников оттуда рукой подать. Бывает, и наведываются…
Поручение архиепископа враз перестало казаться обременительной рутиной и заиграло новыми красками. Доминировал в них кровавый багрянец.
— Язычники, сеньор? — переспросил я. — Я не ослышался? Вы сказали — язычники?
— После особо злых зим дикарям остается либо кушать друг друга, либо прорываться на наши земли, разорять хутора и небольшие поселки, — подтвердил дворянин. — Иначе бы эта каша и не заварилась…
Я тяжко вздохнул и откинулся спиной на стену.
— Какая каша? Рассказывайте, не томите душу!
Дворянин кивнул и, будто желая оправдать самые худшие мои опасения, объявил:
— Зима в этом году выдалась особенно суровой…
Увы и ах, но мнение папеньки об улыбчивых иерархах церкви оправдалось целиком и полностью. Задание, подсунутое архиепископом Фредриком, оказалось с гнильцой. Нет, его высокопреосвященство ни в чем меня не обманул, но, обладай я всей полнотой информации, десять раз подумал бы, стоит ли участие в этом деле рекомендательного письма маркизу. В конце концов, еретическое сочинение Нойля сохранилось не в единственном экземпляре. Да и, право слово, не сошелся на нем клином белый свет!
Но не важно. Уже не важно. Главное, что зима в этом году выдалась суровой и снежной, а часть гарнизонов с северной границы перекинули в другие места. На запад, где добрую сотню лет тлел затяжной конфликт с Грахценом и Фирланом, и на восток — поближе к портовому городу Силлесге, дабы укрепить оборону прибрежной провинции и попутно в зародыше пресечь даже помыслы о провозглашении независимости.
Результат вышел вполне закономерным: сорвавшиеся в набег племена лесных алтов разорили два крупных поселения, пяток деревень поменьше и с дюжину хуторов. Но самое знаменательное событие случилось в деревеньке Луксала. Ту осадил крупный отряд язычников, и жители уже готовились к неминуемой смерти, когда бродячий торговец начал воскрешать погибших и отправлять их в бой. Перепуганные дикари в панике отступили, а обессилевшего некроманта благодарные жители связали и сдали с рук на руки подоспевшим к шапочному разбору солдатам ближайшего гарнизона.
И слово «благодарные» я использовал без всякого сарказма. Кметы и в самом деле проявили невиданное великодушие: обычно ведьм и чернокнижников без всякой жалости протыкали осиновыми кольями, рубили на куски и сжигали.
И, будто мало того, слух об этом неординарном событии добрался до столицы, по пути успев обрасти множеством чудесных подробностей и деталей. Недалекие простецы на полном серьезе именовали схваченного некроманта героем и защитником отечества, а потому судебный процесс обещал выдаться не из простых. Я заранее сочувствовал местному магистру-управляющему и подозревал, что тот намеренно саботировал разбирательство и не отправлял своих людей на север, выжидая, пока утихнут пересуды. Похвальное благоразумие, да только архиепископ переиграл его, заручившись моим согласием помочь. А заодно вывел из-под удара собственных каноников, попросив о помощи братьев ордена Герхарда-чудотворца.
— Одного понять не могу, сеньор, — горько усмехнулся я. — Каким образом его высокопреосвященство сумел вовлечь в это дело орден? По вашим словам, чернь уже записала злополучного некроманта в герои, а герхардианцы всегда дорожили добрым отношением простецов. Если слова чернокнижника о причастности к ученому сословию не подтвердятся, именно ордену придется разбираться с ним, раз уж братья согласились составить мне компанию. И тогда обыватели смешают их с грязью.
Мой пожелавший остаться безымянным собеседник как-то странно глянул в ответ, отпил глёга и сказал:
— С недавних пор преследование ведьм и чернокнижников в герцогстве — исключительная прерогатива братьев-герхардианцев.
— О-о-о! — протянул я с нескрываемым удивлением. — Не знал!
— А что вы вообще знаете об истории этих земель? — не слишком-то вежливо поинтересовался дворянин.
— Немногое, — признал я и перечислил основные вехи местной государственности: — Изначально — северный форпост Полуденной империи, потом — западная провинция Фирлана, ныне — великое герцогство Сваами.
— Все так, — подтвердил посыльный архиепископа. — У самых влиятельных аристократических родов — имперские корни, капитал находится в руках фирланских купцов, а местные уроженцы никогда не имели ни денег, ни власти. Белоглазые, что с них взять…
Я не понял, к чему этот экскурс в историю, но все же кивнул. Посланник архиепископа удивлял меня все больше и больше. Он был далеко не так прост, как хотел казаться. Мало какой бретер, пусть даже и благородных кровей, способен к месту употребить слова «прерогатива» и «капитал». Да и на грудастую деваху он даже не посмотрел, хотя любой нормальный рубака раздел бы красотку взглядом, и хорошо, если только взглядом.
— Несколько лет назад его королевское высочество взял в жены принцессу из Майнрихта, а вместе с ней в Ольс прибыла многочисленная свита и несколько кузенов. Те, в свою очередь, выписали собственных приближенных. Равновесие нарушилось.
— Насколько мне доводилось слышать, позиции ордена Герхарда-чудотворца особенно сильны как раз в Майнрихте, — припомнил я, уловив ход мысли собеседника.
— Именно так. А теперь они чувствуют себя как дома и у нас, — подтвердил мою догадку дворянин и огладил черные усы. — Не всем это нравится. Далеко не всем…
Повисла многозначительная пауза. Посыльный архиепископа не дождался от меня никакой реакции и выложил на стол пухлый кошель.
— Для всех будет лучше, — вкрадчиво улыбнулся он, — если чернокнижник не сумеет доказать свою причастность к ученому сословию. Пусть даже и по чисто формальным причинам.
Кошель оказался на удивление увесистым, к тому же через тонкую холстину не выпирали грани и углы квадратных фердингов. Внутри было звонкое серебро, а никак не презренная медь. Архиепископ не поскупился и выделил мне куда больше средств, нежели могло потребоваться на поездку в Луксалу и обратный путь. Стоило бы порадоваться тому обстоятельству, что мое содействие оценено столь высоко, но радоваться тут было совершенно нечему: разница между выражением признательности и подкупом столь тонка, что иной раз ее и нет вовсе. Примерно как нет разницы между покровителем и хозяином.
Как бы то ни было, отказываться от денег я не стал. Убрал кошель и предупредил:
— Если кто-то из обвиненных в чернокнижии объявляет о прохождении университетского обучения, мой долг и долг моих коллег — подтвердить это заявление или опровергнуть его. Вселенская комиссия вне политики, сеньор. — Я обернулся и посмотрел на разносчицу, которая уже какое-то время маячила за моим плечом. — Чего тебе, дорогуша?
— Ваша похлебка и жаркое, — ответила рыжая деваха, устраивая поднос на краю стола.
Выставляя тарелку, она склонилась ко мне куда сильнее, чем требовалось, и у порученца архиепископа вырвался сухой смешок. Но отпускать замечаний о распущенности прислуги он не стал, вместо этого с нескрываемым сарказмом заметил:
— Отрадно видеть, что хоть кто-то в наше время столь серьезно относится к своему долгу, магистр. Ожидайте карету в пять утра.
В несколько длинных глотков дворянин допил остававшийся в кружке глёг, и тогда я с улыбкой произнес:
— И все же в этом деле у меня есть определенный интерес. Если чернокнижник окажется самозванцем, не придется возвращаться вместе с ним в столицу. Я со спокойной совестью смогу отправиться прямиком в Рёгенмар.
Мы обменялись с посыльным епископа понимающими взглядами, а настырная рыжая девица не утерпела и спросила:
— Желаете чего-нибудь еще?
— Нет. Иди, — отпустил я ее, а сам взял ложку и принюхался к похлебке. Пахло варево просто неописуемо.
Дворянин поднялся из-за стола, надел плащ и пристально глянул вслед рыжей девахе.
— Плоская как доска, а все туда же…
Я замер с поднесенной ко рту ложкой.
— Что, простите?
— Неужели не заметили? Эта белобрысая пигалица положила на вас глаз! Смех да и только!
Бросив ложку, я обернулся, но разносчица уже скрылась на кухне. Белобрысая пигалица? Плоская как доска? Святые небеса! А не лавандой ли от нее пахло?
Марта! Лесная ведьма выследила меня и опять забралась в голову!
— Мое почтение, — откланялся порученец архиепископа.
Я бездумно кивнул в ответ, негнущимися пальцами вытянул из-за пояса магический жезл, закрыл глаза и успокоил дыхание. Возможности ментального доминирования небезграничны. Медитация справится с наваждением, а истинное зрение проникнет через завесу морока. Наверное.
Вдох. Вдох. Еще один. Обеденная зала исказилась, постояльцы растворились, от них остались только зависшие в серой пелене эфирные тела. Я несколько раз моргнул, пытаясь совместить реальность с незримой стихией, но погрузился в транс слишком сильно, и сосредоточиться на окружающей действительности получилось далеко не сразу.
После я рывком поднялся из-за стола и двинулся на кухню. Пол мягко покачивался, а удары сердца заставляли окружающий мир двоиться и распадаться на фрагменты, но в итоге воля возобладала над колдовским талантом, две картинки в моей голове окончательно слились в единое целое. На ходу я кистевыми движениями вращал опущенный к полу жезл, разогревая эфир и сплетая невидимые нити обездвиживающего заклинания, но Марты на кухне не оказалось.
Не обращая внимания на удивленные взгляды прислуги, я пересек помещение и распахнул дверь черного хода, а только вышел на задний двор, и вслед за мной выбежал растрепанный хозяин.
— Сеньор! Ва-а-ам сюда нельзя!
— Где она? — рявкнул я. — Где разносчица?
— Хельга?
— Нет, новенькая!
— Хельга за-а-аболела…
Хозяина словно опоили сонной настойкой, до того он был вялым и безвольным, да к тому же ничего толком не соображал. Я оттолкнул его к стене, отвесил легкую пощечину и несколько раз щелкнул перед носом пальцами, развеивая опутавшее сознание бедолаги наваждение.
— На меня смотри! На меня!
Содержатель гостиницы судорожно сглотнул и промямлил:
— Не понимаю, сеньор…
— Когда нанял новую разносчицу, сегодня?
— Должно быть, та-а-ак… — неуверенно ответил хозяин, страдальчески сморщился и зажал ладонями виски. — Не слишком хорошо помню…. Хельга за-а-аболела и не вышла на работу, а тут появилась эта девчонка. Согласилась ра-а-аботать за еду и жилье. Почему не взять?
— Ты дал ей комнату? Веди!
Жилье разносчицы оказалось клетушкой под лестницей без единого окна. Сразу от порога я запустил внутрь огонек, и тот взмыл под самый потолок, залив помещение призрачным голубоватым сиянием. Пусто!
На всякий случай я заглянул под узенькую койку, но Марты не обнаружилось и там. Распахнутый сундук стоял пустым, а другой мебели в клетушке не было. И никаких личных вещей. Ни-чего.
Ангелы небесные! Неужто спугнул? Но как?!
— Возьмешь еду с моего стола и выкинешь на помойку, — приказал я хозяину. — Понял?
Тот разинул рот от внезапной догадки. Насланное ведьмой наваждение понемногу рассеивалось, и мало-помалу к хозяину возвращалась ясность мысли.
— Да как же та-а-ак? — запричитал содержатель гостиницы, нервно косясь на призрачный огонек. — Я стра-а-ажу кликну!
— Тебя обворовали или поножовщина случилась? А начнешь болтать об отраве, утром недосчитаешься половины постояльцев. Выбрось харчи и молчи. Усек?
Мои аргументы подействовали наилучшим образом; хозяин моментально успокоился и пообещал:
— Сделаю. Все по ва-а-ашему сделаю, сеньор! Не сомневайтесь.
— Ужин мне сюда принеси. Только набери из общих котлов, — распорядился я и вытолкнул содержателя гостиницы за дверь.
Пусть и не было полной уверенности, что Марта подсыпала какие-либо зелья в предназначенную мне еду, но рисковать не хотелось. Зачем-то же она выследила меня, для чего-то ведь забралась в голову! Это все неспроста…
Святые небеса! И как только догадался учить девчонку грамоте по сочинению о ментальном доминировании!
Я выругался, присел на жесткую кровать и начал бездумно пропускать через пальцы янтарные зерна четок. В воздухе витал тонкий аромат лаванды, над головой поскрипывали рассохшиеся ступени лестницы.
Марта не пришла.