Подвела погода. Она стояла для этого времени года непривычно холодная, и дорога через горы до сих пор оставалась занесена снегом. Старожилы качали головами и толковали, что никогда еще открытие торгового пути не случалось столь поздно. На улицах болтали, будто бы кто-то из торговцев уже перебрался на ту сторону и даже благополучно вернулся обратно, но дальше разговоров дело не шло.
Перевал оставался закрыт, а люди в город все прибывали и прибывали, Рауфмельхайтен буквально распухал от купцов, их грузов и транспорта. Цены за проживание взлетели до небес, за каморку на чердаке «Белого филина» пришлось отстегнуть столько, что поневоле возникли серьезные опасения, не придется ли в скором времени перебираться в общий зал, где на лавках и даже на полу ночевали не столь привередливые постояльцы.
Монеты в карманы владельцев складов и гостиниц текли полноводной рекой. Приезжие нервничали, то и дело случались стычки и потасовки, а каждое утро в переулках находили сразу несколько раздетых до исподнего мертвецов. Поиздержавшиеся бретеры и кормившиеся с ножа головорезы собирали свою кровавую дань; армейские патрули помешать их промыслу не могли. Добропорядочные обыватели роптали и грозили жалобами. Дабы хоть как-то успокоить общественность, одна за другой устраивались бесполезные в общем-то облавы. С облавы все и началось…
В тот вечер я после отчаянного спора все же убедил хозяина не повышать плату за снимаемый угол и несказанно этим подвигом гордился. Мой кошель окончательно отощал, и пусть обычно я не опускался до пустых сожалений, но сейчас нет-нет да и ловил себя на мысли, что не стоило сорить деньгами и покупать сразу две янтарные бусины. На обработку магического жезла ушла лишь одна, а пара талеров могла продержать меня на плаву без малого седмицу. Два талера и десять крейцеров, если точнее…
Когда на крыльце гостиницы загрохотали тяжелые ботинки, я сидел за столом в общем зале, бездумно пропускал меж пальцев бусины четок и пил собственноручно заваренный травяной настой. Раненое бедро ныло к перемене погоды, и оставалось лишь уповать на то, что виной тому — грядущее потепление.
Дверь распахнулась, и внутрь гурьбой ввалилась полудюжина солдат. Распекавший обслугу за какую-то провинность хозяин потребовал объяснений, но капрал вмиг заткнул его, сунув какую-то бумагу.
— Всем приготовить подорожные! — громогласно объявил после этого служивый, и постояльцы, негромко переругиваясь, зашуршали истертыми на сгибах листами с выцветшими от времени чернилами.
Вот ведь принесла нелегкая!
Прежде я свою принадлежность к Вселенской комиссии не афишировал, а тут пришлось выложить на стол патент и приказ о назначении на службу в Сваами. Капрал изучил документы, особое внимание уделив подписям и печатям, и вернул бумаги обратно. Его они нисколько не заинтересовали. Но это его.
Впрочем, поначалу хозяин гостиницы тоже никак своего интереса не выказал и ко мне подошел лишь на следующее утро.
— Вы позволите, магистр? — с некоторым даже смущением произнес он, встав у стола.
«Ангелы небесные! Этот кровопийца опять хочет плату за постой задрать!» — мелькнуло у меня в голове.
Я смерил внимательным и не слишком приветливым взглядом худощавого сеньора, внешне невзрачного, но цепкого, будто клещ, тяжело вздохнул и кивнул. Владелец гостиницы тут же уселся на лавку, доверительно склонился к моему плечу и лихорадочным полушепотом зачастил:
— Магистр! В городе творится чудовищная несправедливость! Школяра бросили в кутузку и никто даже не вступился за бедного юношу! Никому нет до него дела!
Я в ответ лишь пожал плечами и посоветовал:
— Обратитесь в местное отделение Вселенской комиссии.
— Но у нас нет собственного отделения! — всплеснул руками хозяин.
Меня это обстоятельство никоим образом не смутило.
— Так отправьте сообщение в ближайший город, где оно есть!
— Отправили уже, конечно же отправили! Безрезультатно! Ваши коллеги тянут с ответом и никого не присылают! Им нет никакого дела до бедного юноши, томящегося в застенках!
Я отпил травяного настоя и вздохнул.
— Любезный, а тебе что с того? Школяр — твой родственник или должник?
— Нет!
— Странно! Мне вот дела нет до посторонних людей.
Хозяин захлопал глазами, но намека не понял, не встал и не ушел.
— Разве ваш долг, магистр…
— Мой долг — проследовать к месту назначения и не мешать коллегам заниматься своей работой. Я здесь проездом, не забывай об этом.
— Но возможен самосуд!
— Печально слышать такое. Уверен, командир гарнизона не допустит беззакония.
Владелец гостиницы нервно забарабанил пальцами по столу.
— Так вы не желаете войти в положение и выслушать меня, магистр? — в голосе его прорезались холодные деловитые нотки.
Я улыбнулся.
— Вовсе нет, любезный! Я всегда готов выслушать интересного собеседника! Но у всего есть цена. В том числе и у моего времени.
— Поправьте, если ошибаюсь, магистр… — вкрадчиво произнес хозяин. — Но ваши денежные дела обстоят не лучшим образом. Я мог бы скостить половину платы или даже всю…
— Работать за постель и стол? Это пошло, милейший. Это просто пошло, — скривился я. — Раздобыть немного деньжат не составит для меня никакого труда. Прирежу кого-нибудь в темном переулке, что может быть проще? Здесь все так поступают, чем я хуже?
Владелец гостиницы нервно сглотнул и даже стрельнул глазами в сторону моей шпаги, но счел замечание всего лишь шуткой и рассудительно продолжил:
— Мы просто разговариваем! О работе и речи не идет… пока.
— Разговоры — это и есть моя работа. Большая ее часть, по крайней мере, и самая утомительная при этом.
Хозяин кисло улыбнулся и спросил:
— Ваши расценки?
Был соблазн ободрать собеседника как липку, но я подавил этот искус в зародыше.
— Скажу прямо: деньги не самоцель. Просто осознание того, что у всего есть цена… дисциплинирует. Люди сразу перестают ходить вокруг да около и выкладывают карты на стол.
— Сколько? — уже не столь благодушно осведомился владелец заведения.
— Да, видят небеса, сущие пустяки! Четверть талера в час.
Собеседник глянул на меня с нескрываемым удивлением, затем поднял руку и щелчком пальцев привлек внимание полового. Велев тому принести кувшин вина, он потер подбородок и задумчиво протянул:
— Даже не знаю, с чего начать…
— С начала, — посоветовал я. — Начинать лучше с начала.
Владелец гостиницы моим советом пренебрегать не стал, но даже так преподнесенная им история оставила ощущение тягостного недоумения. Нет, в ней не было ровным счетом ничего таинственного — просто заезжий школяр пробрался ночью в церковь, убил сторожа и оказался схвачен патрулем, — но вот это как раз и поразило больше всего. С чего бы почтенному владельцу гостиницы переживать за какого-то проходимца? В чем заключается его интерес? Подобные люди всегда и во всем ищут свою выгоду, пусть окружающим это иной раз и невдомек.
Я выгоды собеседника в этом деле не видел и потому лишь глубокомысленно кивал да попивал вино, заедая его между делом нарезанным на кусочки сыром. Но все хорошее рано или поздно заканчивается, вот и хозяин решил поинтересоваться моим мнением относительно услышанного.
— Что скажете, магистр? — спросил он, отставив пустую кружку.
Я уклоняться от прямого ответа не стал и озвучил причину обуревавших меня сомнений:
— Не понимаю, в чем твоя выгода. А когда я чего-то не понимаю, предпочитаю с этим не связываться.
Хозяин даже привстал с лавки. Я не дал ему и рта раскрыть, повелительно выставив перед собой руку.
— И прошу: ни слова больше о человеколюбии. У меня от лицемерия скоро кровь из ушей польется.
Взгляд собеседника стал тяжелым и недобрым, но владелец гостиницы переборол себя и сухо произнес:
— В двух словах такого не объяснить.
— Пфф! — фыркнул я. — Четверть талера в час! Неужели мои расценки столь обременительны?
Хозяин немного помолчал, затем многозначительно обронил:
— Перевал до сих пор закрыт. — Он отпил вина и тяжело вздохнул. — Обычно дорога открывается на седмицу раньше, а то и на две. Но в этом году все не так.
— Какое отношение к этому имеет школяр?
— Он убил церковного сторожа, а люди клянутся, что видели в городе дух Белой девы. Кто-то даже окочурился от страха.
Я озадаченно хмыкнул. Городской собор был посвящен святой Берте, прозванной прихожанами Белой, но святые не имеют обыкновения спускаться с небес, если вдруг в одном из построенных в их честь храмов случается смертоубийство. Ангелы небесные! Да они не реагируют, даже когда эти церкви сжигают вовсе!
— С чего бы святой Берте пугать людей?
— Святой Берте? — фыркнул хозяин, взял кувшин с остатками вина и позвал меня за собой. — Идемте, магистр!
Мы поднялись на второй этаж и прошли в комнату владельца гостиницы. Там у растопленного камина грел руки худощавый пожилой сеньор, морщинистый и плешивый. На груди его солидно поблескивала золотом массивная цепь, но держался он, скорее, как военный в отставке, нежели как преуспевающий торговец. Подобные вещи чувствуются сразу.
— Соглашение достигнуто? — спросил он.
— Не совсем, мастер Грюнвельд, — почтительно ответил хозяин и указал в окно. — Вот она, истинная Белая Дева, магистр!
Я встал рядом и недоуменно уставился на крыши домов, затем перевел взгляд на возвышавшуюся за ними горную гряду.
— Белая Дева — самая высокая из вершин. Та, что с ледником, — подсказал владелец гостиницы, заметив мое недоумение. — Здешние обитатели поклонялись ей с незапамятных времен. Когда в эти края пришла истинная вера, на месте древнего святилища в скале вырубили церковь Святой Берты, но суеверия так просто не изживаются, вам ли не знать!
Я кивнул. Сталкиваясь с очередным языческим культом, миссионеры всякий раз оказывались перед нелегким выбором: объявить местного божка демоном или же причислить его к верным слугам Вседержителя. С охочими до человеческой крови уродами все было предельно просто, но хватало и сверхъестественных сущностей, не запятнавших себя подобными мерзостями. Некоторые из них впоследствии стали полагаться святыми. Белая дева, как видно, была из их числа.
Мастер Грюнвельд подошел к нам и начал перечислять:
— Закрытый перевал. Убийство церковного сторожа. Явление призрака. — Он помолчал и, как мне показалось, без всякой охоты продолжил: — В городе начинают поговаривать, что надо вздернуть школяра, дабы умилостивить Белую деву. Или даже не школяра, а первого попавшегося бродягу. Понимаете, о чем идет речь? О жертвоприношении, магистр! О самом настоящем человеческом жертвоприношении!
— Это забота церкви, — пожал я плечами и не удержался от вопроса с подвохом: — Или полагаете, будто смерть школяра и в самом деле поспособствует скорейшему открытию перевала?
Хозяин гостиницы кисло глянул на меня и отпил вина.
— Перевал откроется, когда на то будет воля Вседержителя! — отрезал он.
Я позволил себе улыбку.
— Тогда что?
— Многие теряют большие деньги, кому-то даже грозит разорение, — поведал мне мастер Грюнвельд. — А вам ли не знать, на какие глупости толкает иной раз людей отчаяние? Самосуд или тем паче жертвоприношение обернутся для города неисчислимыми бедами. Епископ пришлет каноников, а их усердие уступает лишь алчности! Они выжмут из нас все соки! Мы не желаем подобного исхода.
— Мы? — уточнил я.
— Я и здравомыслящие люди, которых представляю. Мы готовы щедро заплатить вам, магистр.
Щедро? Здравомыслящие люди обычно безмерно скупы. Впрочем, любой развяжет кошель, если его загнать в угол.
— За что именно вы готовы заплатить, мастер? — уточнил я.
— Парень виновен. Вздернуть его — и дело с концом. Возьмите судебный процесс в свои руки!
Как видно, первое впечатление оказалось верным, мастер Грюнвельд и в самом деле был жестким, циничным и практичным дельцом, готовым для избавления от большой проблемы пожертвовать чем-то малым. Деньгами или человеком — не важно.
Я с интересом перевел взгляд на владельца гостиницы, тот остался невозмутим. О своем недавнем человеколюбии он уже и думать забыл.
— У меня нет в этом городе никаких полномочий, — покачал я головой, допил вино и поставил кружку на подоконник.
— Полномочия не нужны. Нужен представитель Вселенской комиссии, который выдаст школяра светскому правосудию.
— С этим не ко мне.
— Он убийца!
— И что с того?
Мастер Грюнвельд поджал худые губы.
— Значит, вы отказываетесь нам помочь?
Я мысленно проклял роковое стечение обстоятельств, из-за которого оказался заперт в этом паршивом городишке, и покачал головой.
— Могу опросить свидетелей и оформить нужные бумаги. Это сэкономит время моим коллегам, им останется лишь провести судебное заседание.
Представитель здравомыслящих людей покрутил головой, затем спросил:
— Сколько?
— Расценки все те же: четверть талера в час, — с улыбкой сообщил я.
Мастер Грюнвельд с нескрываемым удивлением уставился на хозяина гостиницы, дождался утвердительно кивка и спросил:
— А если в виновности школяра не останется никаких сомнений? Магистр, тогда вы отдадите паршивца под суд?
Теперь уже пришла моя очередь всесторонне обдумывать выдвинутое предложение.
И знаете что? Я повторил вопрос мастера Грюнвельда:
— Сколько?
Тот ответил, и я уважительно присвистнул. Здравомыслящие люди оказались не столь уж и скупы. Как видно, ситуация не на шутку встревожила их, если речь зашла о подобных тратах.
— Но учтите: предложение действует, лишь пока закрыт перевал! — предупредил мастер Грюнвельд. — Это принципиальное условие, обсуждению оно не подлежит!
— Вот уж не собираюсь задерживаться здесь дольше необходимого, — усмехнулся я и отправился к выходу.
— Так мы договорились? — прозвучало в спину.
— Определенно это так, — ответил я, прежде чем выйти за дверь.
Первым делом я решил переговорить с виновником всей этой неприглядной истории, но перед походом в тюрьму поднялся в свою каморку под крышей. Любое мало-мальски значимое расследование неизбежно затрагивает интересы множества самых разных людей и, если одни пытались магистров Вселенской комиссии подкупить, то другие столь завидным благоразумием — или же благосостоянием? — похвастаться не могли и предпочитали действовать с позиции силы. А чего мне хотелось избежать, так это новых дырок в своей и без того уже немало попорченной шкуре.
Я надел стеганый жакет, который при некоторой удаче мог защитить от ножа, и прикрыл его камзолом. После оглядел свой арсенал и покачал головой. Навьючить на себя все это железо показалось идеей не из лучших, я ограничился одним из пистолей, кинжалом и магическим жезлом. Да еще сунул за голенище сапога стилет, но и только; все же собирался не на войну.
Тюрьма располагалась в казематах крепости, службу там несли солдаты. Удивляться такому положению дел не приходилось: ночной стражи в Рауфмельхайтене не было вовсе, за порядок в городе отвечали армейские чины.
Сама крепость впечатляла и подавляла. Частично вырубленная в скале, частично сложенная из каменных блоков твердыня возвышалась над крышами домов, и чем ближе я к ней подходил, тем сильнее накатывало осознание мимолетности собственного бытия.
А еще приходилось перебарывать явственное напряжение эфирных полей и буквально прорываться через сгустившееся пространство. Всякая магическая атака наткнулась бы на преграду, основу которой заложили мастера еще той, давно канувшей в небытие Полуденной империи. Армейским ритуалистам оставалось лишь поддерживать защиту, и сил они на это не жалели. Прежде с чем-то подобным доводилось сталкиваться лишь вблизи пороховых башен.
Скучавший у боковых ворот седоусый капрал при моем появлении стряхнул с ладоней хлебные крошки и улыбнулся с некоторым даже разочарованием.
— Обычно колдунов на входе с непривычки корежит, любо-дорого посмотреть, — сказал он и добавил: — Магистр…
— В самом деле? — усмехнулся я.
— На главных воротах проще, а к нам мало кто суется…
Фраза капрала зависла в воздухе невысказанным вопросом, и я достал из-за пазухи пакет документов.
— Мне бы с арестованным школяром поговорить.
Старый служака внимательнейшим образом изучил бумаги, затем хитро прищурился.
— Нешто для разбирательства прибыли?
Меньше всего мне хотелось оказаться пойманным на лжи, поэтому я ответил предельно честно:
— Хочу убедиться, что он у вас еще от голода не помер.
И тут я красок нисколько не сгущал. Денег на содержание арестантов не выделялось вовсе, жили они за счет передач с воли от родни и знакомых. А кто станет заботиться о приезжем школяре? В университетских городках хоть землячества есть…
— Да жив он! — оскорбился капрал. — Нешто мы звери какие?
Один из дежуривших на воротах солдат в кирасе и шлеме переложил упиравшуюся в землю алебарду в другую руку и пробасил:
— Он лучше нашего брата столуется! Ему каждый день харчи таскают!
— Кто? — прищурился я.
— Родня у него здесь, — пояснил капрал, возвращая документы. — Магистр, без дозволения сеньора гауптмейстера пропустить вас не могу. Мне очень жаль.
Но чего не испытывал старый лис, так это сожаления. Он просто выполнял приказ, остальное значения не имело.
Я не стал устраивать скандала, пусть и был в своем праве, лишь протянул документы обратно.
— Так доложите обо мне гауптмейстеру. И на словах передайте, что очень не хочется начинать наше знакомство с написания кляуз. Изжога у меня от них.
Капрал кисло глянул в ответ, но упорствовать дальше не стал. Он отправил к начальству одного из солдат, а после разложил перочинный ножичек и принялся срезать с ладони сухую мозоль.
— Так, значит, арестант не голодает? — поинтересовался я, укрывшись от пронзительного весеннего ветерка у стены.
Седоусый ветеран только фыркнул.
— Жрет в три горла, магистр. Кто другой давно бы с пеньковой вдовой станцевал, а этого не положено вешать, говорят!
Караульные закивали; один не выдержал и сплюнул под ноги.
— Сплошные неприятности от него! Как теперь в ночную смену заступать? А ну как снова призрак явится?
Я с нескрываемым удивлением поинтересовался:
— Да ты никак Белую деву видел?
Солдат поежился и кивнул.
— Было дело.
Капрал едва не порезался и со злостью глянул на подчиненного.
— Ты языком-то лишнего не мели! Ну какой еще призрак, а? — возмутился седоусый служака. — Видел я этого призрака! Обычная баба, только мукой обсыпанная!
Я усмехнулся.
— Да не переживайте так. Вам здесь духи не страшны. Магическая защита ни одну бестелесную сущность в крепость не пропустит.
— Скажете тоже — духи! — презрительно хмыкнул начальник караула. — Просто мелькнуло что-то в тумане, а все уже в штаны наложили. Герои! Сдурели совсем. Точно говорю, это Ирма юродивая была! Снял ее кто-то, мукой обсыпал для смеха или по пьяному делу, а безмозглой дуре ни обтереться, ни срам прикрыть ума не хватило. Так и бегала нагишом всю ночь! Ну, чего рожи кривите? Все ведь с Ирмой кувыркались, скажите еще, что это не она была!
— На Ирму похожа — это да, особенно фигурой, — рассудительно подтвердил один из караульных. — А вот на человека — не очень…
— Туман, балда! В тумане все не так выглядит!
Старый служака говорил с воистину железной уверенностью, но подчиненные его скептицизма не разделяли и начали потихоньку бормотать отгоняющие зло молитвы.
— Вроде бы кто-то умер даже… — припомнил я разговор в гостинице.
— Вы о докторе Лестере, что ли? Так он старенький был! В кои-то веки голую молодуху вместо своей грымзы увидел, кровь к уду прилила, вот сердечко и не выдержало.
Солдат — здоровенный лоб выше меня на голову и куда шире в плечах — испуганно сглотнул и попросил:
— Не надо так, сеньор капрал…
— А-а-а! — досадливо махнул рукой седоусый ветеран. — Что с вас взять, темнота деревенская! Не мелите языком лишнего, хоть умней казаться будете. Привиделось им, сразу портки обмочили…
Продолжая ворчать, он ушел в служебное помещение, а караульные будто воды в рот набрали, больше не проронили ни слова. К счастью, долго скучать в тишине не пришлось: вернулся запыхавшийся посыльный.
— Велено пропустить, — сообщил он начальнику караула. — А после казематов сеньор гауптмейстер у себя ждет.
Капрал задумчиво пожевал губами, переваривая услышанное, затем дал отмашку.
— Проводи и проследи! И смотри у меня…
Полди Харт, как звали обвиняемого, содержался в сырой и холодной камере со столь низким потолком, что выпрямиться в полный рост там был способен разве что карлик. Стены каменного мешка покрывала плесень, а от дыры в полу нестерпимо несло нечистотами, но жаловаться на условия школяру было грех. По крайней мере, его поместили в одиночную камеру отдельно от дебоширов, бродяг, жуликов и всей той беспокойной публики, которую маринуют в казематах, а не отправляют на виселицу или каторгу сразу после задержания.
Стоило лишь надзирателю открыть дверь камеры, и одетый в рваные обноски черноволосый паренек скорчился на соломенном тюфяке и зажал ладонями уши.
— Я этого не делал! — заголосил он, не дав мне и слова сказать. — Ничего не делал! Я не виновен! Ничего не знаю! Никого не трогал! Не помню…
А после школяр и вовсе перешел на нечленораздельный плач, и я с осуждением посмотрел на тюремщика.
— Вы его били, что ли? Ну и на кой?
— Никак нет, магистр! — последовал уверенный ответ. — Нос сломали еще при задержании, а больше его и пальцем никто не тронул. Да вы сами посмотрите! Он же чокнутый! Как есть на голову больной! Мы к нему в камеру никого не пускаем, от греха подальше! Доктор только приходил, и все.
Я велел оставить нас наедине и попробовал успокоить арестанта, но тот лишь сбивчиво толковал о своей невиновности да плакал. Меня он словно не замечал вовсе и на вопросы не реагировал, даже когда удавалось отвести в сторону зажимавшие уши ладони. Убив на бесполезную возню немногим больше четверти часа, я плюнул на все и покинул камеру.
— Сеньор гауптмейстер… — тут же встрепенулся мой провожатый.
— Помню! — отмахнулся я. — Веди!
Кабинет заместителя командира гарнизона после холодной и сырой камеры показался уютным, просторным и очень теплым. Возможно, даже слишком теплым — меня сразу пробрал пот, а от красных портьер с позолоченными шнурами и батальных полотен на стенах зарябило в глазах.
Сеньор гауптмейстер был рыжим и дородным; своим вальяжным пренебрежением он напоминал обожравшегося сметаной кота. А помимо хозяина кабинета встретиться со мной возжелал гарнизонный капеллан. Этот был словно воробушек — тщедушный, порывистый и… опасный. Эфирное тело священника казалось предельно упорядоченным; одни лишь молитвенные бдения сделать его таковым не могли. Значит, колдун.
— Сеньор гауптмейстер… Ваше преподобие… — поздоровался я, избавляясь от плаща и шляпы.
— Вина, магистр? — сразу предложил хозяин кабинета.
— Не откажусь, — ответил я с намеком на улыбку.
Но улыбка объяснялась исключительно вежливостью, на деле веселья не испытывал ни на грош. Капеллан хоть и смотрелся воробушком, но так непринужденно контролировал незримую стихию, что не оставил ни единого шанса перехватить инициативу.
Мы выпили недурственного «ледяного» вина и одобрительно покивали, затем обсудили необычайно снежную зиму и слишком уж холодную для этого времени погоду, а потом гауптмейстер хлопнул ладонью по столу и предложил обговорить действительно важные вещи.
— Магистр, на какую дату назначим слушанье дела Харта? — спросил он столь естественным тоном, что оставалось лишь поразиться его таланту лицедея.
— Вопрос не ко мне, — ответил я, — а к тем, кто будет судить этого сбившегося с пути истинного юношу.
— Магистр не может, — ехидно вставил капеллан. — Хотел бы, да не может. Он здесь проездом и никаких полномочий не имеет.
Я посмеялся.
— Ваше преподобие зрит в корень. Я здесь действительно проездом, и участь Харта меня заботит мало.
Капеллан скривил лицо в язвительной гримасе.
— Ходят слухи, — произнес он, пристально глядя мне прямо в глаза, — будто некие состоятельные персоны взяли на содержание магистра Вселенской комиссии. Вам есть что сказать по этому поводу, сеньор вон Черен?
Осведомленность священника неприятно поразила, но нисколько не смутила.
— Берут на содержание любовниц, — невозмутимо ответил я. — Магистры Вселенской комиссии милостиво дозволяют неравнодушным людям компенсировать потраченное на служение обществу время.
— Не вижу в этом ничего предосудительного! — поспешил вставить гауптмейстер и вновь разлил по хрустальным бокалам вино. — Так что будет дальше, магистр?
Я пожал плечами.
— Перво-наперво я собираюсь разобраться в том, что произошло. Насколько убедительны улики против Полди Харта?
Смотрел я на капеллана, но ответил хозяин кабинета. Маска вальяжного безразличия впервые дала трещину, и он слишком уж резко заявил:
— Школяра схватили, когда тот выбегал из церкви, залитый кровью с головы до ног! Какие вам еще требуются доказательства, скажите на милость?!
Гауптмейстер вздохнул, враз растерял весь свой запал и уже голосом тусклым и безразличным добавил:
— Если не верите на слово, можете ознакомиться с материалами дела…
— Вопрос не в доверии или недоверии. Я обязан следовать установленной процедуре.
— Как пожелаете, магистр! Как пожелаете…
Материалы дела состояли из одного-единственного листа писчей бумаги. На первый взгляд изложенная на нем каллиграфическим почерком история не оставляла простора для двояких толкований, но грамотный адвокат легко мог перевернуть ее с ног на голову.
Из протокола следовало, что в ночь на воссияние Полди Харт выбежал из церкви Святой Берты и был задержан проходившим мимо армейским патрулем. Одежда школяра оказалась запятнана свежей кровью, а внутри храма обнаружился ночной сторож со свернутой шеей, но самого момента убийства или даже взлома никто не видел.
— Одного понять не могу, — пробормотал я, — церковному сторожу свернули шею, откуда взялась кровь на одежде Харта?
— Да какая разница? — отмахнулся гауптмейстер. — От волнения из носа пошла! Или сторож оказал сопротивление. Не важно!
— Еще как важно! Быть может, Полди уже пришел в церковь в таком виде?
— И зачем ему это? — прищурился капеллан.
— Спрятался от грабителей, — выдвинул я первое пришедшее в голову предположение. — А сторож перепугался, упал с лестницы и свернул себе шею. Или нет! Грабители преследовали Харта и убили сторожа, а ему самому удалось спастись!
— И куда эти гипотетические… — интонацией выделил сложное слово священник, — грабители делись из церкви?
— Вышли через черный ход!
— Там нет черного хода!
— Но постойте! — Я зашелестел листами, выискивая подорожную школяра. — Да! Вот! Харт учится на медицинском факультете! Возможно, он взялся пользовать кого-то, совершил ошибку, запаниковал и кинулся в церковь замаливать грехи. И попробуйте доказать обратное. Нет ни свидетелей, ни мотива. Представленные материалы… вовсе не убеждают меня в виновности школяра.
Гауптмейстер снисходительно усмехнулся.
— Мотив есть.
— В самом деле? Неужели попытка ограбления?
В ответ на мое предположение хозяин кабинета воздел к потолку указательный палец.
— Да будет вам известно, магистр, долгие годы ночными сторожами церкви Святой Берты служили мужчины из семейства Хауфвинцей. Но несколько лет назад был назначен человек со стороны. А ваш школяр по материнской линии как раз Хауфвинц. Паршивец решил вернуть в семью теплое местечко! А может, просто злобу затаил. Как говорят, этот Харт дрянь, а не человек.
— И потом, — неожиданно ласково улыбнулся капеллан, — вам-то что с того, магистр? Какое вам до этого дело?
Я лишь пожал плечами.
— А что с призраком Белой девы?
Гауптмейстер и гарнизонный священник переглянулись.
— Слухи! — в голос ответили они.
— От слухов не умирают.
— Слухи и сплетни, — заверил меня гауптмейстер. — Досужая болтовня. Всему виной — дурная погода.
— Туман, — добавил капеллан. — Чего только людям не пригрезится в тумане!
Больше от этой парочки я так ничего и не добился. Пришлось распрощаться и уйти.
И ведь не оставляло меня ощущение, что сеньор гауптмейстер и хитрюга-капеллан знают куда больше, нежели удосужились мне сообщить. Вот прямо готов был на это последний грош поставить. Но что им грош! Тут на кону ставки куда как выше…