I

Два часа пролетели незаметно. Когда все снова собрались в гостиной, на лицах волшебников читалась усталость и тревога.

Прежде, чем кто-то из них заговорил, Гермионе удалось впервые по-настоящему рассмотреть тех, с кем судьба свела её на этом острове.

Рита Скитер выделялась из компании своей ядовитой яркостью. На ней был зелёный атласный костюм — пиджак с широкими плечами и юбка-карандаш, облегающая полноватые бёдра. Когда-то он сидел идеально, но теперь ткань смялась, а на лацкане повисла нитка паутины. Её белокурые волосы, обычно уложенные в безупречные тугие кудряшки, растрепались и торчали в разные стороны, длинные ногти были покрыты ярко-красным лаком, но кое-где лак уже облупился. Она то и дело поджимала губы и зыркала по сторонам густо накрашенными глазами, в которых страх боролся с профессиональным любопытством.

Гермиона перевела взгляд на свою потенциальную свекровь. Молли Уизли выглядела так, будто её выдернули из дома посреди готовки, что, в общем-то, так и было. Она сняла мантию, и теперь Гермиона увидела, что поверх простого тёмно-синего платья в цветочек на Молли был надет выцветший фартук, весь в мучных разводах и пятнах от ягодного варенья. Волосы, когда-то рыжие, а теперь тронутые сединой, выбились из пучка и падали на раскрасневшееся лицо. Руки её, привыкшие к работе по дому, нервно теребили край фартука.

Люциус Малфой даже сейчас пытался сохранять аристократическую осанку, но время и тюрьма сделали своё дело. Его длинные платиновые волосы, когда-то его гордость, потускнели и поредели, падали на плечи не волной, а жалкими прядями. Чёрная дорожная мантия, сшитая из лучшего шелка акромантулов, была измята, на воротнике — следы грязи, а серебряный набалдашник трости, лишённый змеи, выглядел сиротливо. Благороднейший Лорд так похудел, что мантия висела на нём мешком, под глазами залегли тёмные круги, а кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. Только глаза ещё пытались метать молнии, но получалось плохо.

Драко рядом с отцом казался почти ребёнком — худой, бледный, с затравленным взглядом. Светлые волосы, обычно зализанные назад, сейчас растрепались и падали на лоб, делая его моложе и уязвимее.

Наземникус Флетчер был одет как типичный обитатель Лютного переулка: потрёпанный коричневый плащ с множеством карманов, грязная рубаха, мятые штаны, заправленные в стоптанные сапоги. Его маленькие хитрые глазки бегали по сторонам, оценивая обстановку и прикидывая, что можно стащить. Рыжеватая неопрятная бородёнка топорщилась в разные стороны, из кармана торчала фляга.

Кингсли Бруствер выглядел единственным, кто сохранил присутствие духа. Высокий, статный, в идеально сидящей аврорской мантии тёмно-синего цвета с серебряными застёжками. Его бритая голова поблёскивала в тусклом свете, а тёмные глаза смотрели спокойно и внимательно, как у человека, привыкшего к опасности. Только мелкая дрожь в руке, сжимающей бесполезную палочку, выдавала напряжение.

Рубеус Хагрид возвышался над всеми, как скала. Огромный, в своей неизменной коричневой куртке из шкуры дракона, с заплатами на локтях и пятнами неизвестного происхождения по всему переду. Его косматая борода и волосы намокли от тумана и висели сосульками, красные заплаканные глаза опухли. От него пахло мокрой псиной, лесом и ещё чем-то звериным, что всегда его сопровождало.

Долорес Амбридж вызывала инстинктивное отвращение у всех, кто на неё смотрел. Её любимый розовый кардиган, когда-то пушистый и уютный, теперь выглядел жалко — грязный, мятый, с катышками и пятнами. Юбка ниже колена сбилась набок, а короткие волосы, которые она так тщательно укладывала, торчали кустиками. На её широком жабьем лице застыло выражение превосходства, смешанного со страхом, маленькие глазки бегали, пухлые губки кривились, а короткие пальцы с розовым маникюром нервно теребили пуговицу кардигана.

Сивилла Трелони, как всегда, выглядела так, будто оделась в темноте и не глядя. Множество шалей — шерстяных, шёлковых, вязаных — неопределённых цветов от бордового до болотного, были накручены одна на другую и свисают бахромой почти до пола. Огромные круглые очки в черепаховой оправе делали её глаза похожими на глаза стрекозы. Длинные бусы из янтаря, стекляруса и ещё неизвестно чего путались в шалях и звенели при каждом движении. На ногах — странные войлочные ботинки с загнутыми носами, похожие на обувь гнома.

И Гермиона среди них в своём тёплом свитере крупной вязки, который связала ей мама когда-то давно, в джинсах и разношенных кроссовках чувствовала себя совсем неуместно. Тёмные её кудри, всегда непослушные, сейчас превратились в настоящее облако — от сырости они завились ещё сильнее. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд карих глаз оставался ясным и цепким. Она твёрдо решила использовать свой острый ум там, где магия оказалась бессильна.

II

— Ну что? — спросил Кингсли, оглядывая присутствующих. — Кто-нибудь нашёл что-то полезное?

— Я нашла считалочку, — сказала Гермиона, доставая листок. — У всех такая же?

— Видимо, у всех, — подытожил Кингсли, видя молчаливые кивки. — Нам оставили считалочку. В ней описаны десять смертей, а нас здесь как-раз десять.

— Как и десять статуэток на камине, — заметила Рита. Её утренний макияж слегка размазался, и лицо выглядело куда старше, чем обычно.

Все посмотрели на каминную полку. Десять маленьких фарфоровых фигурок волшебниц и волшебников в остроконечных шляпах застыли в безмолвии.

— Значит, кто-то умрёт, — прошептала Трелони.

— Хватит каркать! — рявкнула Молли. — Лучше подумайте, как отсюда выбраться!

— Я уже думал, — сказал Кингсли. — Обшарил весь дом, но не нашёл никого кроме нас. Туман не рассеивается. Похоже, мы здесь надолго.

— А как насчёт еды... Очень есть хочется... — начал Хагрид и осекся, потому что все посмотрели на стол в центре гостиной.

А стол, стоявший в центре гостиной, вдруг накрылся сам собой. Белая скатерть расстелилась, тарелки, бокалы, приборы возникли из воздуха, а в супницах и на блюдах появилась еда: жареное мясо, овощи, свежий хлеб, кувшины с вином и тыквенным соком. Между блюдами стояли зажжённые свечи в тяжёлых литых канделябрах.

Все стали настороженно оглядываться.

— Не ешьте, — предупредил Кингсли. — Это может быть опасно.

Но желудок Гермионы жалобно заурчал. Она не ела с утра, да и вообще последние дни питалась кое-как. Судя по лицам остальных, они были в таком же положении.

— Если мы не будем есть, то ослабеем и умрём от голода, — неуверенно пробормотала Молли.

— Блестящая дилемма: умереть от голода или от яда, — пробормотал Драко себе под нос.

Флетчер решился первым.

— А, была не была, — он бесцеремонно подошёл к столу, плюхнулся на стул, схватил кусок мяса, откусил. — Вкусно. И вино, — он налил себе полный бокал и осушил залпом. — Живой пока, если хотели бы убить, уже бы убили. А так... может, это дом такой. Гостеприимный.

— Не глупите, — осадил его Кингсли.

— А я выпью за здоровье хозяина, — Флетчер налил себе второй полный бокал.

— Не советую никому притрагиваться к еде, — сквозь зубы процедил Люциус, и Гермиона в кои-то веки была с ним согласна.

— Да, ладно, еда как еда, — пробурчал Хагрид, выбирая себе стул покрепче, — вон как вкусно пахнет!

За спорами все как-то незаметно подтянулись к столу, расселись и наблюдали за Флетчером и Хагридом с противоречивыми чувствами.

— Давайте подумаем, кто и зачем мог нас сюда заманить. У кого какие версии? — произнёс Кингсли, словно продолжая допрос.

— Я думаю, это старые счёты, — сказал Люциус. Он сидел во главе стола, как когда-то в Меноре, с высокомерным видом, но Гермиона подумала, что он похож на паука в центре паутины, из которой давно разбежались все мухи...

— Кто-то решил собрать всех, кто... скажем так, — продолжал старший Малфой, — имел неосторожность перейти дорогу одному семейству.

— Какому семейству? — быстро спросила Скитер.

— Не знаю. Но герб на письмах — весы. Это символ правосудия.

— Правосудия? — переспросила Молли. — Что за правосудие такое, что собирает неповинных людей и запирает их в месте, откуда никуда не деться?

— Может, это Высший Суд, — тихо сказала Трелони. — Суд над нами за наши грехи.

— О, только не начинайте, — закатил глаза Драко.

— Я серьёзно! — Трелони вскочила. — Я видела! В моих картах! Смерть идёт за каждым из вас!

— Знаете, — вдруг сказал Хагрид оторвавшись от куриной ножки, — а я вот подумал, ну это... что зверь, про которого мне писали, может, он где-то тут бродит... а мы его не замечаем.

— Какой зверь? — спросила Гермиона.

— Ну, в письме написали, что на острове зверь какой объявился, с кем никто не может сладить. Только я, мол, могу... Я думал, это кто-то из моих... ну, самую малость опасных... А тут только камни.

— Может, этот зверь будет на нас охотиться, — предположил Драко.

— Не-е, — Хагрид покачал головой, — звери не убивают просто так, только если защищаются... или если их обижают.

— Хагрид, — мягко сказала Гермиона, — ты сам говорил, что твои звери иногда опасны.

— Ну, опасны, — согласился он, — но они не злые, просто их не понимают.

Амбридж фыркнула.

— Вы, Хагрид, наивны как ребёнок. Эти ваши твари могли бы поубивать половину Хогвартса!

— Неправда! — возмутился Хагрид. — Они хорошие!

— Хорошие? — Амбридж закатила глаза. — Например, ваш акромантул в лесу пожирал людей.

— Арагог никогда...

— Не Арагог, так его дети, — отрезала Амбридж. — Вы создали колонию тварей, которые убивают.

Хагрид побледнел. Он открыл рот, хотел возразить, но вдруг замер. На его лице мелькнуло что-то — сомнение, боль.

— Я... я не думаю... — пробормотал он.

— Вот именно, — удовлетворённо кивнула Амбридж, — вы вообще никогда не думаете.

— А знаете, — вмешалась Гермиона, чтобы отвлечь внимание от Хагрида, — наша ситуация напоминает герметичный детектив.

— Какой детектив? — спросил Хагрид.

— Ну, маггловская история, где все собираются в старом доме, а потом по одному умирают.

— Гермиона, — поморщилась Молли, — не надо шутить такими вещами.

В этот самый момент Флетчер, незаметно оглядевшись, сунул руку в карман — и вдруг замер. Его лицо исказилось, он схватился за горло, попытался встать и рухнул лицом в тарелку. Серебряная вилка, которую он только что попытался спрятать, со звоном покатилась по полу.

И в этот момент с портрета над камином раздался голос. Торжественный, ледяной, уже не притворяющийся дамблдоровским:

— Десять глупых магов сели пообедать,

Один вдруг поперхнулся — и их осталось девять.

На каминной полке, где стояли десять маленьких статуэток, одна из них, крайняя слева, вспыхнула ярко-зелёным пламенем и с резким звоном раскололась надвое. Осколки рассыпались по камину.

— Как же так? — прошептала Молли.

— Считалочка, — тихо сказала Гермиона, глядя на осколки. — Это было очевидно, что считалку будут использовать как инструкцию...

Кингсли уже склонился над телом Флетчера, понюхал бокал, затем тарелку, затем кувшин с вином.

— Яд был только в этом бокале, — раздался его голос, — остальное чисто.

Молли всхлипнула и прижала к себе Гермиону. Люциус побелел ещё сильнее. Трелони завыла в голос, пока Скитер строчила в блокноте.

— Ну, он умер, делая то, что любил — воровал столовое серебро, — цинично заметил Драко.

— Всем молчать, — приказал Кингсли. — Мы вынесем тело в подвал. Запирайтесь у себя в комнатах и не выходите до утра. Утром будем разбираться.

III

Гермиона заперла дверь на тяжёлый засов и прислонилась к косяку спиной.

В комнате было холодно. Камин не горел, Люмос не зажигался. Только серый свет сумерек пробивался сквозь мутное стекло узкого окна.

Стук в дверь заставил её вздрогнуть.

— Гермиона! Это я, Молли!

Голос был визгливый, нервный, на грани истерики. Гермиона поморщилась, но подошла к двери.

— Миссис Уизли, уже поздно. Нам сказали запираться.

— Я знаю, милая, знаю! Но я просто... я не могу одна! Открой, пожалуйста! Мы поговорим, и мне станет легче!

Гермиона колебалась секунду, потом отодвинула засов. Молли влетела в комнату, как разъярённая наседка, и сразу запричитала:

— Ох, бедная моя девочка! Ты, наверное, так напугана! Я просто места себе не нахожу, думаю о тебе, о детях, о всех нас! Какой ужас, какой ужас!

Она плюхнулась в кресло и заломила руки.

— Я не понимаю, что происходит! Кто этот мерзкий портрет? Кто отравил Флетчера?

— Миссис Уизли...

— Сначала я думала на Наземникуса, он ещё тот проходимец! Как думаешь, мог ли он сам отравиться? Или это кто-то из Малфоев, они же темнят, не показывают письма! И эта Амбридж, я её сразу узнала, эту гадину! Джинни рассказывала как она пытала детей в Хогвартсе, я бы её своими руками...

— Миссис Уизли! — Гермиона повысила голос. — Прекратите!

Молли захлопнула рот и уставилась на неё обиженно.

— Мы не знаем, кто убийца, — твёрдо сказала Гермиона. — И обвинять кого-то без доказательств — опасно. Мы должны держаться вместе и сохранять рассудок.

— Ох, ты всегда такая рассудительная, — Молли всхлипнула. — Как моя Джинни. Ты уж прости меня, я просто переживаю.

Она встала и вдруг порывисто обняла Гермиону. Та замерла, чувствуя запах лука и чего-то сладкого — Молли всегда пахла кухней, даже в такой момент.

— Ты держись, милая, — сказала Молли в плечо. — Мы выберемся, я верю.

Она вышла, и Гермиона поскорее закрыла дверь на засов. От Молли у неё разболелась голова.

IV

Грейнджер легла на пыльное покрывало, не раздеваясь. Спать не хотелось, но тело требовало отдыха. Мысли путались: Флетчер... портрет... десять статуэток...считалочка. "Один вдруг поперхнулся"... Она вспомнила, как Флетчер пил вино — жадно, большими глотками. Яд был именно в бокале Флетчера. Кто-то положил его туда заранее? В то, что сам Флетчер носил яд с собой и случайно отравился, она не верила.

Девушка закрыла глаза, веки слипались и тяжелели. Море шумело всё тише, тише...

Ей снился Хогвартс.

Она шла по коридору седьмого этажа, и под ногами хрустели осколки витражей. Где-то капала вода. В конце коридора стояла фигура в чёрном.

— Кто вы? — спросила Гермиона.

Фигура обернулась, но лица не было — только гладкая пустота, как у невыразимца.

— Вы знаете, кто я, мисс Грейнджер, — сказал низкий, хрипловатый, знакомый до боли голос.

— Профессор Снейп? — прошептала Гермиона. — Но вы мертвы. Я видела ваше тело.

— Тела врут, — сказала фигура. — Все врут, ты тоже врёшь, Гермиона. Сама себе.

Фигура шагнула к ней, и вдруг вместо лица проступило другое — мамино, папино, вместе, одно поверх другого.

— Ты стёрла нас, — сказали они хором. — Ты забыла нас, ты бросила нас.

— Нет! Я вернусь! Я всё исправлю!

— Когда? — спросили лица. — Сейчас ты здесь и, может быть, навсегда.

Пол под ногами разверзся, и Гермиона полетела вниз, в темноту, и закричала —

— А-а-а!

V

Она села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце билось испуганной птичкой. В комнате было темно, только лунный свет сочился в окно.

— Грейнджер! Алохомора! Черт! Грейнджер, открывай!

Гермиона открыла дверь, которую с ожесточением пинал Драко Малфой с палочкой в руке — совершенно бесполезной палочкой, но он сжимал её как оружие.

— Ты чего орёшь? — выдохнул он. — Я думал, тебя убивают.

Гермиона часто дышала, приходя в себя.

— Кошмар, — выдавила она. — Просто кошмар.

Драко помедлил, обвёл странным взглядом её фигуру, потом сказал тихо:

— У всех кошмары, отец тоже метался, я слышал через стену.

В лунном свете его лицо казалось совсем уж бледным, осунувшимся, почти прозрачным.

— Спасибо, что пришёл, — сказала Гермиона неожиданно для себя.

Драко дёрнул плечом.

— Комната рядом. Я и так не спал.

Повисло молчание. Где-то внизу опять скрипнула половица.

— Думаешь, убийца один из нас? — спросил Драко, не глядя на неё.

— Не знаю. — Гермиона обхватила себя руками. — Может быть, кто-то ещё, кого мы не видели.

Они переглянулись. В их взглядах не было вражды — только общий страх и общее недоумение.

— Зачем ты сюда приехал? — вдруг вырвалось у Гермионы.

Драко долго молчал. Потом сказал, глядя в стену:

— А куда мне ещё? В Меноре обыски каждую неделю. Отец... — он запнулся. — Отец сдал и сильно. Думали, на острове пересидим, пока всё уляжется.

Гермиона кивнула. Она понимала это чувство — бежать, спрятаться, найти место, где всё будет как раньше.

— Мои родители в Австралии, — сказала она неожиданно для самой себя. — Я стёрла им память, чтобы защитить, а теперь боюсь возвращать. Вдруг они не захотят вспоминать? Вдруг они счастливы без меня?

Драко посмотрел на неё. Впервые, кажется, за все годы — не как на грязнокровку, не как на заучку, не как на врага, просто как на человека.

— Дура, — сказал он беззлобно, — конечно, они захотят.

Она не ответила. За окном начало сереть. Приближался рассвет.

— Иди поспи, — сказала Гермиона. — Утром будет тяжёлый день.

Драко ещё помедлил у двери.

— Грейнджер... если что — кричи. Я услышу.

Он вышел, а она машинально наставила палочку на дверь:

— Коллопортус!

Дверь даже не шелохнулась.

— Тьфу ты, — Гермиона задвинула засов.

— Вот так, — прошептала она, чувствуя себя первобытной.

Она легла, но уже не спала, смотрела, как светлеет небо, и думала о Драко Малфое, который прибежал на её крик, о том, что война кончилась, но странным образом всё продолжается.