Прошёл месяц. Целый месяц, наполненный встречами, которые я считала минутами, оправданиями, которые я придумывала на ходу, и ложью, которая становилась всё более привычной. За окнами уже уверенно стоял октябрь — серый, промозглый, с ледяным ветром, который задувал в щели окон и заставлял москвичей кутаться в пуховики и шарфы. По утрам лужи покрывались тонкой коркой льда, а по вечерам город тонул в тумане, который делал фонари размытыми и далёкими, как мои собственные мысли. Я научилась балансировать между двумя жизнями, между двумя мужчинами, между утренним кофе и вечерними поцелуями. Я перестала удивляться своей способности врать и перестала чувствовать вину — и это, наверное, было самым страшным из всего. Утро началось как обычно. Будильник прозвенел в семь, и я, ещё сонная, потянулась к телефону, чтобы его отключить. Мой iPhone, который Андрей подарил мне на прошлый день рождения, тускло светился в полумраке спальни. На экране — время, погода, ни одного сообщения от Мишеля. Я выдохнула с облегчением и разочарованием одновременно. Андрей уже не спал — он лежал рядом и смотрел на меня.— Доброе утро, — прошептал он.— Доброе, — я улыбнулась.Его рука привычно легла на моё бедро, скользнула выше, задирая рубашку. Шёлковая пижама нежно-персикового цвета — я купила её в ЦУМе за одиннадцать тысяч рублей, когда поняла, что в нашей постели стало слишком скучно, и хотела добавить хоть каплю страсти. Андрей тогда заметил и сказал: «Красивая», — и поцеловал меня между лопаток. Это было частью нашего распорядка, такой же привычной, как утренний кофе. Он поцеловал меня в шею, потом в губы, и я ответила — без страсти, но с нежностью. Мы занимались любовью молча, без слов, без стонов, просто потому что так было всегда. Его руки были тёплыми, но без той лихорадочной горячности, которую я чувствовала с Мишелем. Его дыхание — ровное, спокойное, без той хрипоты, от которой у меня подкашивались колени. Он кончил, поцеловал меня в губы и сказал:— Люблю тебя. Пойду варить кофе.— Я скоро, — сказала я.Он встал и ушёл на кухню, а я осталась лежать. Всё было хорошо. Всё было правильно. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где прячутся самые тёмные желания, я чувствовала, что мне этого мало. Что я хочу большего. Что я хочу, чтобы меня брали, а не просто любили. Я закрыла глаза на мгновение, и передо мной всплыло его лицо — Мишеля. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с золотистыми крапинками, которые я разглядела только при свете свечей. Его улыбка — чуть насмешливая, лицо с лёгкой небритостью, которая делала его похожим на пирата. Его голос, который шептал «Alexandrine» с таким акцентом, что у меня внутри всё переворачивалось. И я поняла, что утро прошло так же, как и все предыдущие, но я уже не была той женщиной, которая была счастлива просто от того, что её любят. Я стала той, кто ищет большего. И это пугало меня больше, чем ложь. Днём я сидела в своём офисе — небольшом кабинете, который я арендовала для встреч с клиентами, — и просматривала каталоги тканей для нового проекта, когда телефон завибрировал. Кабинет был маленьким, всего двенадцать квадратных метров, но я постаралась сделать его уютным: белые стены, светлая мебель из Икеи, фикус в углу и несколько дизайнерских журналов на кофейном столике. На моём столе стояла чашка с остывшим кофе — латте с овсяным молоком — и лежал телефон, который вдруг завибрировал. Я посмотрела на экран. Сообщение от Мишеля: «Alexandrine, ты сегодня прекрасно выглядишь. Я знаю это, хотя даже не вижу тебя. Просто потому что ты всегда прекрасна. Приезжай. Я соскучился. Мишель». Я улыбнулась и написала в ответ: «У меня встреча через два часа. Но до неё я могу заехать. Ненадолго. Только не корми меня — я не голодна. По крайней мере, не в гастрономическом смысле». «Я понял тебя, — пришёл ответ. — Жду. Дверь в кабинет открыта. Я один».Я приехала в Le Château через двадцать минут на такси. Водитель всю дорогу рассказывал о своей дочери, которая поступила в театральное, и я кивала, не слушая. Я смотрела в окно на серый город, на мокрый асфальт, на прохожих, которые торопились по своим делам, и думала о том, что через несколько минут я буду в его кабинете, в его руках. Ресторан ещё не был открыт для посетителей, и Мишель ждал меня в своём кабинете. Он стоял у окна, когда я вошла, и обернулся с той самой улыбкой, которая каждый раз заставляла моё сердце биться быстрее.— Alexandrine, — сказал он, подходя ко мне и беря моё лицо в ладони. — Я думал о тебе всё утро. Я не мог работать. Я не мог ни о чём думать, кроме тебя.— Я тоже, — прошептала я.Он поцеловал меня — и это было совсем не так, как утром с Андреем. В его поцелуе был голод, была страсть, была та самая искра, которую я не чувствовала уже много лет. Его губы были сухими и горячими, язык настойчивым, его руки уже расстёгивали мою блузку, а мои пальцы его рубашку — белую, накрахмаленную, пахнущую свежестью и его парфюмом. Chanel Bleu, я узнала его запах ещё в самолёте, когда он сидел рядом и пил шампанское. Через минуту мы оба были обнажены, и он прижал меня к своему рабочему столу и вошёл в меня — резко, глубоко, с тем самым напором, от которого у меня подкашивались колени. Я видела край его ноутбука, стопку бумаг с какими-то счетами, ручку Montblanc, которая стояла в стакане, — и думала о том, что он трахает меня прямо здесь, среди своих деловых документов. Мы трахались на его столе, на его диване, на полу его кабинета, и я кончала снова и снова, и каждый раз это был фейерверк — не рутина, не привычка, а взрыв. Мои колени были красными от ковра, спина — мокрой от пота, а на шее уже проступала лёгкая краснота от его щетины. Я знала, что вечером мне придётся придумывать оправдание для Андрея. Но сейчас мне было всё равно. Потом мы лежали на диване, переплетённые, и он гладил мои волосы, а я думала о том, что через час мне нужно быть на встрече с клиентом, и что моя блузка помята, и что я должна вернуться в свою обычную жизнь, где всё хорошо и правильно. Но сейчас, в этом кабинете, с этим мужчиной, я чувствовала себя живой. По-настоящему живой.— Alexandrine, — прошептал он. — Я знаю, что ты должна идти. Но я хочу, чтобы ты знала: я считаю минуты до нашей следующей встречи.— Я тоже, — сказала я. — Я тоже считаю, Мишель.Я оделась, поправила макияж, поцеловала его на прощание и вышла из ресторана. В такси я смотрела в окно на серое октябрьское небо, на капли дождя, которые стекали по стеклу, и думала о том, что моя жизнь теперь разделена на две части: рутину — с Андреем, с домом, с утренним кофе и привычным сексом по расписанию, — и фейерверк — с Мишелем, с его руками, его губами, его голосом, который называл меня Alexandrine. Таксист включил радио, и оттуда лилась грустная французская песня — я узнала Édith Piaf, и у меня перехватило дыхание. Мишель любил её. Он говорил, что в её голосе — вся Франция, вся любовь и вся боль. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. И я не знала, как долго я смогу так жить. Но я знала, что пока не готова отказываться ни от того, ни от другого. Дома меня ждал ужин — Андрей приготовил мясо, Маша сидела за столом и рассказывала о школе, и я улыбалась, и кивала, и резала салат, чувствуя, как внутри меня всё ещё пульсирует его присутствие. Говядина в соевом соусе с рисом — Андрей любил готовить что-то простое и сытное, без лишней экзотики. Маша уплетала макароны с сыром и болтала о контрольной по математике, о подруге Лере, о том, что они хотят пойти на каток в выходные. Я кивала, но мои мысли были далеко — там, в кабинете с кожаным диваном и запахом Chanel Bleu. Когда Маша ушла в свою комнату, Андрей подошёл ко мне сзади, обнял и поцеловал в шею.— Ты сегодня какая-то отстранённая, — сказал он.— Просто устала, — ответила я. — Много работы.— Отдыхай, — сказал он. — Я всё уберу.Я посмотрела на него — на его спину, на его руки, которые мыли посуду, — и почувствовала, как внутри меня поднимается волна благодарности и вины одновременно. Я подошла к нему, обняла сзади и сказала:— Спасибо тебе.— За что? — улыбнулся он, не оборачиваясь.— За то, что ты есть.Он повернулся, поцеловал меня в лоб и сказал:— Я всегда буду рядом.Я улыбнулась и пошла в спальню. Лёжа в темноте, я слышала, как Андрей моет посуду, как Маша смеётся над видео в телефоне, как за окном шумит ветер. Я закрыла глаза и попыталась замедлить пульс. Но перед глазами всё равно стоял Мишель — его улыбка, его руки, его голос. Я люблю их обоих. И ненавижу себя за это. За то, что не могу выбрать. За то, что не хочу выбирать. За то, что каждое утро я встаю с одним мужчиной, а засыпаю с мыслями о другом.