Я захожу в свою комнату и плотно закрываю дверь, будто это поможет мне спрятаться от проблем.

Несколько секунд просто стою, прижавшись спиной к дереву, и смотрю в темноту. Потом ноги слабеют, и я сползаю на пол, подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

Сердце всё ещё колотится часто-часто, как у загнанного зверя, в висках стучит, а горле колючий ком, который невозможно проглотить.

Какой же это был идиотский план!

Я возомнила себя гениальным стратегом и ещё радовалась своей предприимчивости, как дура, а на деле сунула голову в петлю, надеясь, что всё обойдётся.

Конечно, мужики спали, а Елена Петровна, которая и так никогда меня не слушала, а сейчас не знала всю ситуацию, отдала приказ спустя рукава. Григорий наверняка всегда готов к тому, что его попытаются схватить, так что у него был план побега, и если б не появление Константина, он бы точно воплотил его!

А я стояла там и смотрела, как всё идёт не так. Снова и снова прокручиваю в голове момент, когда упал Иван.

Григорий лежит в снегу, придавленный мужиками, и шевелит пальцами, а Иван, здоровенный, крепкий детина, просто оседает и лишается чувств.

А если бы он умер?

Я зажмуриваюсь. Перед глазами — лицо Ивана: глаза закатываются, рот приоткрывается. Мне кажется, я до сих пор слышу шуршащий хруст подтаявшего снега, когда он упал.

Если бы Иван умер, его смерть была бы на моей совести.

Меня начинает трясти. Сначала мелко, потом всё сильнее. Зубы стучат, ладони леденеют, дыхание становится рваным и поверхностным. Я обхватываю себя руками, но это не помогает.

Мне холодно и страшно. Кажется, что даже сейчас, в тишине и безопасности комнаты, Григорий где-то рядом. Стоит за дверью, смотрит сквозь стены и готовится отомстить.

Я сижу на полу, будто забившийся в нору кролик, и не могу заставить себя пошевелиться. Перед глазами всё мешается: рябое лицо душегуба, выскочившего из-за угла; блеск перстня Григория; злое, торжествующее выражение его глаз; Константин, появляющийся из темноты с каменным лицом.

Он спас и меня, и Ивана, и всех остальных. Вырубил Григория одним ударом, как будто это было проще простого, и он каждую ночь караулит злых колдунов у своей калитки.

Наверно, поедет к законникам. Может, у него даже есть связи, которые помогут поучаствовать в допросе.

Григорий угрожал, что всё ему расскажет. Если это случится там, у меня будут большие проблемы… Ведь тогда Константину придётся реагировать, и он не сможет спустить всё это на тормозах.

Эта мысль обрушивается на меня, как ушат ледяной воды. Григорий расскажет про сертификат, что я никакая не одарённая, что вся моя жизнь — ложь, шитая белыми нитками. Может, даже про то, что я должна ему много денег. Наверняка приукрасит, а зачем ему быть честным? Он мошенник, умеет врать так, что ложь звучит правдоподобнее правды.

И Константин, скорее всего, поверит. Не потому, что я плохая, а потому, что я действительно веду себя странно и дала ему сотню поводов сомневаться во мне: сбегала из дома, рисовала, переодевалась в мужскую одежду, огрызалась, спорила, крутилась возле его кабинета. Я сама, своими руками, выстроила фундамент для всех обвинений, которые Григорий на меня обрушит.

Что мне делать? Что я могу сделать?

Может пойти к Косте и рассказать хотя бы часть правды? Не всё, конечно же, но достаточно, чтобы дискредитировать Григория. Например, что этот человек вымогатель и охотился за какими-то документами в кабинете Константина, но я не поняла, за какими именно.

Это правда. Почти. Я просто опущу, что должна ему деньги, за купленный Настей сертификат.

Константин, конечно, не поверит до конца. Он слишком умён, чтобы просто принять мою версию, взять хотя бы его взгляд, когда смотрел на меня в коридоре или сегодня у калитки, но, может быть, хотя бы усомнится? Вдруг не станет сразу рвать и метать и даст мне шанс объясниться?

Я заставляю себя подняться с пола. Ноги дрожат, но я держусь за косяк. Приоткрываю дверь и выглядываю в щёлку коридора.

— Меланья? — зову я тихо.

Тишина. Только где-то вдалеке скрипит половица. Неужели спать уже ушла?

— Меланья! — повторяю я чуть громче.

И тут дверь моей комнаты распахивается так резко, что я едва успеваю отшатнуться и не получить по зубам.

На пороге стоит Елена Петровна. В ночном пеньюаре, с распущенными волосами, бледная, как привидение, и с таким выражением лица, что у меня внутри всё сжимается в ледяной ком. Натуральный фильм ужасов.

— Что вы... что вы тут делаете? — выдавливаю я.

Она входит, не спрашивая разрешения, и закрывает дверь. С ней никого, но спокойнее от этого не становится.

— Я знаю, что ты задумала, — говорит она, тыкая в меня пальцем, и её голос дрожит от ярости. — Думаешь, я не видела? Думаешь, я просто слепая старуха? Крутишься вокруг моего сына, как змея, а потом за его спиной творишь свои тёмные делишки!

Жаль, что в этом времени ещё не изобрели нужные таблетки, которые помогли бы от старческого маразма.

— Елена Петровна, я не понимаю...

— Молчи! — она взмахивает рукой. — Ты, купеческое отродье, в доме моего сына, в доме моего мужа...

Она начинает задыхаться и хватается за грудь. Смотрю на неё и не знаю, что сказать. Если её сейчас какой-нибудь инфаркт хватит, я даже теоретически не помню, что именно должна делать, хотя много раз читала медицинские памятки, как помочь, если человеку стало плохо на улице или в транспорте.

— Елена Петровна, успокойтесь, пожалуйста. Вам нельзя волноваться. Где Меланья? — тараторю я первое, что приходит в голову, чтобы её отвлечь.

— Меланья? — свекровь фыркает. — Девка, которая покрывала все твои похождения? Я выгнала её прочь! И скажи спасибо, что я не велела её выпороть на конюшне!

У меня внутри всё обрывается.

— Вы... выгнали её? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Как? Куда?

— Что? Думаешь, я не замечала, как она бегает по дому, прикрывая твои пакости? Как тащит у Серёженьки краски и бумагу? Как скрывает твои отлучки? Ты не в церковь ходишь, можешь не обманывать!

В горле — ком. Мою единственную союзницу в этом доме выгнали. Из-за меня.

— Но она ни в чём не виновата, — говорю я тихо. — Если хотите кого-то наказать, накажите меня!

— Ещё как виновата! — Елена Петровна делает шаг ко мне. — И ты тоже! Где это видано, чтобы княгиня Градова бегала по ночам и якшалась со всякими мошенниками, да ещё и таскалась по городу без сопровождения?! А теперь ещё этот вор, который, как выяснилось, не просто вор!

И это она и половины моих приключений не знает…

— Если бы я не подняла тревогу, этот человек пробрался бы в дом, — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Кто знает, что он мог бы отсюда вынести.

Елена Петровна замолкает на мгновение. Но потом её лицо перекашивается ещё сильнее.

— Ты ещё смеешь мне дерзить?! В моём доме?! Ты — девка, которую взяли в приличную семью только потому, что у неё оказался какой-то жалкий сертификат! Если бы не он, ты бы даже на порог этого дома не ступила!

Мда…

Я знала, что рано или поздно это прозвучит. И всё равно оказалась не готова. Если Константин сейчас выяснит про сертификат, мне точно конец.

— Думаешь, что можешь крутить моим сыном? — продолжает свекровь, наступая на меня. — Думаешь, что раз он терпит тебя, то у тебя есть право на что-то? Ты для него — обуза! Лишний рот! Позорное пятно на репутации! И я сделаю всё, чтобы он это понял!

— Тогда почему же вы не помешали нашей свадьбе? — слова вырываются, прежде чем я успеваю взять себя в руки. — Или так боялись, что ваши долги и беспутство Сергея задушат вас, что готовы были терпеть «купеческое отродье» лишь бы заткнуть дыры моим приданым?

Она замирает. Глаза её распахиваются. Наверное, я ударила слишком сильно. Но мне уже всё равно.

— Вон, — говорит она шёпотом. — Вон из комнаты.

— Я в своей комнате, Елена Петровна, — отвечаю я тихо, но твёрдо.

— В этом доме все комнаты мои! — кричит она.

Увидев, что меня это не особо задевает, свекровь решает ранить меня иначе и бьёт по тому, что вызвало настоящую реакцию.

— И запомни: Меланьи в Светлоярске больше нет. Я позабочусь, чтобы её не взяли ни в один приличный дом. И всё, что с ней теперь случится, — на твоей совести!

Она резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что с притолоки сыплется пыль.

Я остаюсь стоять, но ноги кажутся ватными. Голова пустая, в ушах звенит от её крика.

Меланью выгнали из-за меня. Среди ночи, в мороз.

Девочка, которая кормила меня, одевала, помогала с красками, проводила до училища, прикрывала перед свекровью, молилась за меня... осталась на улице. Почти наверняка без денег. Без крыши над головой.

Всё, что с ней теперь случится, — на моей совести.

Боже, что я наделала.