Я пересчитываю холсты и чувствую, как внутри всё обрывается.

Нет. Нет-нет-нет.

Опускаюсь на колени перед грудой испорченных работ Сергея и начинаю перебирать их одну за другой. Кривой натюрморт с яблоками — не то. Неудавшийся пейзаж с рекой — нет. Этюд с драпировкой. А вот моя вторая работа, «Цыган с медведем», на месте. И «Дети с блином» тоже здесь.

«Скомороха» нет.

Я перебираю холсты снова. И снова. И снова. Отодвигаю их от стены, заглядываю за этажерку, проверяю под столом. Ничего. Картина исчезла.

В груди поднимается горячая, липкая паника, перехватывающая горло. Я точно помню, что ставила её сюда. Помню, как поправляла край холста, чтобы не касался стены. Я наносила последние мазки на лицо скомороха: яркие щёки, лукавый прищур, бубенцы на колпаке, которые, казалось, вот-вот зазвенят.

И вот теперь её нет.

Поднимаюсь с колен, отряхиваю юбку. Дышу глубоко и медленно, пытаясь успокоить сердце. Нельзя паниковать. Паника — плохой советчик. Нужно думать.

Кто мог войти в мастерскую?

Дверь не запирается — это я знаю. Сергей никогда не запирает, потому что боится потерять ключ, а без мастерской он как без рук. Слуги заходят сюда только для уборки, но я предупредила Меланью, чтобы она ничего не трогала в углу с испорченными холстами. Елена Петровна в мастерскую не заходит. Константин... Он мог зайти, но зачем ему брать лишь одну картину?

Остаётся один человек.

Сергей.

Я вылетаю из мастерской и почти бегу по коридору. Меланья попадается мне навстречу с корзиной белья.

— Барыня, что стряслось?

— Ты не видела Сергея Дмитриевича?

— Утром в училище уехал, — она хмурится, заметив моё лицо. — А что такое?

— Кто-то заходил в мастерскую. Пропала моя картина.

Меланья ахает и прижимает ладонь ко рту.

— Не может быть! Я ж никого туда не пускала, барыня! Только Сергей Дмитриевич и заглядывал, сказал, что ему нужно кое-что забрать перед занятиями...

Так и есть.

— Что он забрал?

— Я не разглядела, барыня, — Меланья виновато опускает глаза. — Он что-то под мышкой держал, завёрнутое в тряпицу. Я и не подумала...

Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Всё ясно. Сергей, мой дорогой деверь, «союзник» и «покровитель» стащил мою картину. Одну из тех, что я собиралась показать знакомому отца. Одну из лучших моих работ.

И я понимаю зачем. Его долги по пропускам никуда не делись. Павел Геннадьевич, конечно, смягчился после того, как Сергей принёс несколько хороших работ, но этого мало. Ему нужно сдавать новые и новые задания, показывать прогресс, доказывать, что он не бездарь. А где их взять, если ты больше времени проводишь в похмельном сне, чем за мольбертом? Правильно — красть у меня.

— Барыня, что же делать? — шепчет Меланья.

Я открываю глаза.

— Я поеду в училище. Прямо сейчас. И верну свою картину.

— Но вас же не пустят! — она всплёскивает руками. — Вы же женщина! И не ученица! И Павел Геннадьевич вас знает, и...

Она права. Меня не пустят. Если я заявлюсь туда в своём обычном виде, меня остановят на пороге. А если даже пропустят, то что я скажу? «Отдайте мою картину, которую украл мой деверь»? Сергей тут же выставит меня сумасшедшей, и все поверят ему, а не мне. Художник-мужчина против женщины, которая «просто увлеклась» — выбор очевиден.

Нужно действовать иначе.

— Меланья, — говорю я, и мой голос звучит неожиданно твёрдо, — мне нужна мужская одежда.

— Что? — она смотрит на меня круглыми глазами.

— Мужская одежда. Простая. Брюки, рубаха, куртка. Что-нибудь, в чём ходят работники или мальчишки-подмастерья. И шапку — такую, чтобы волосы спрятать.

— Барыня, вы же не собираетесь...

— Собираюсь. И времени у меня мало. Если Сергей уже сдал картину учителю как свою — всё пропало. Я должна попасть туда до конца занятий.

Меланья колеблется.

— У Ивана есть старая одежда, — говорит она, так, будто уже жалеет, что не прикинулась больной этим утром. — Он худой и невысокий, вам должно подойти. Подождите здесь, я мигом.

Она исчезает, а я возвращаюсь в мастерскую и пытаюсь собраться с мыслями. План безумный, но другого нет. Если я сейчас не верну картину, то потеряю её навсегда. И тогда прощай, продажа, деньги и надежда расплатиться с Григорием.

Через десять минут Меланья возвращается с охапкой одежды. Мы запираемся в моей комнате, и она помогает мне переодеться.

Корсет долой — это ли не счастье? Нижние юбки долой — ещё большее счастье. Вместо них — грубые холщовые штаны, которые я подвязываю верёвкой, чтобы не спадали, простая рубаха, жилет, старая куртка с чужого плеча. Волосы я скручиваю в тугой узел и прячу под картуз, надвинув козырёк до бровей.

Смотрю на себя в зеркало. Из отражения глядит щуплый паренёк с бледным лицом, слишком тонкими бровями и испуганными глазами. Сойдёт. В полумраке коридоров училища, среди других рабочих и учеников, меня вряд ли кто-то разглядит.

— Барыня, — шепчет Меланья, — может, всё-таки не надо? Может, к барину пойти? Рассказать всё как есть?

— Нельзя. Если я расскажу Константину о картине, придётся рассказывать и обо всём остальном.

Она молчит.

— Поэтому сделаем так: ты проводишь меня до училища и ждёшь снаружи. Если через час я не выйду — возвращайся домой и говори, что я пошла в церковь. В прошлый раз прокатило, вдруг прокатит и сейчас?

— Проко… что?

Вот чёрт, совсем за языком не слежу. Меланья смотрит на меня, хмурясь, но слишком не удивляется. Видимо, решила, что и не такие чудные слова господа используют.

— Удалось в прошлый раз, нам поверили.

— А если теперь не прокатит? — с серьёзным выражением лица спрашивает Меланья.

— Тогда будем импровизировать.

Значение этого слова Меланья не уточняет, только, вздохнув, крестится.

Мы выходим через чёрный ход, которым я уже пользовалась, когда сбегала в аптеку. Экипаж брать нельзя: кучер запомнит и доложит, поэтому идём пешком. Февральский ветер пробирает до костей, несмотря на тёплую куртку. Я прячу лицо в воротник и стараюсь идти быстро, размашисто, по-мужски. Меланья семенит рядом, то и дело крестится и бормочет молитвы.

Училище встречает нас закрытыми дверями. Главный вход, у которого я стояла в свой первый день, глядя на вывеску с витиеватой вязью «Светлоярское художественное училище», сейчас кажется неприступной крепостью. Я не решаюсь даже приблизиться к нему.

— Барыня, может, вернёмся? — в последний раз умоляет Меланья.

— Нет. Возвращайся к главному входу и жди. Если через час меня не будет — ты знаешь, что делать.

Она отступает, а я обхожу здание сбоку. Здесь, в тени старых лип, прячется служебная дверь, сейчас она открыта. Перед крыльцом стоит низкая телега с впряжённой в неё тощей лошадёнкой. Двое работников выносят на улицу какой-то мусор: старые подрамники с провисшим холстом, обломки рам, сгружают всё это в телегу и, переругиваясь, возвращаются внутрь.

Выглядит как то, что мне нужно. Я набираю в грудь побольше воздуха и подхожу. Некоторое время приходится поторчать у телеги, а потом вижу, как из здания выносят следующую партию. Я тут же хватаю сломанную раму и швыряю её повыше, имитируя деятельность.

— Эй, малой! — оборачивается ко мне один из них, коренастый мужик с окладистой бородой. — Ну-ка помогай! Тяжёлая, зараза!

Я молча киваю и берусь за край подрамника. Мы выносим его на улицу, закидываем в телегу. Мужик хлопает меня по плечу так, что я едва не падаю.

— Молодец, шустрый. Заработать хочешь? Мы поделимся, не обидим. Надо вычистить боковую комнату прямо по коридору. Там дверь открыта. Начинай, а мы пока перекурим.

Они уходят за угол, а я остаюсь одна в служебном коридоре. Сердце колотится как бешеное, в висках стучит. Я внутри! Осталось только найти Сергея и мою картину.

Коридор пахнет скипидаром, маслом и пылью. Вдоль стен сложены старые мольберты, какие-то доски, рулоны бумаги. Я иду осторожно прислушиваясь. Где-то в глубине здания слышны голоса — ученики расходятся после занятий. Мне нельзя попадаться им на глаза.

Я сворачиваю в боковой проход и почти сразу натыкаюсь на дверь какого-то класса. Приоткрываю створку, заглядываю.

Пусто. Мольберты расставлены полукругом, на них — недописанные работы. Пахнет свежей краской. У окна на стуле лежит палитра. На стене развешены учебные этюды: вазы, драпировки, гипсовые головы.

Я скольжу взглядом по работам учеников. В основном — натюрморты и анатомические штудии. Мой скоморох сюда не впишется. Идём дальше.

Следующая дверь. Я задерживаю дыхание и заглядываю внутрь. Пусто и здесь. Подиум в центре комнаты, на котором, видимо, позируют натурщики, пуст. Вокруг мольберты. На одном из них я замечаю знакомый холст.

Моё сердце пропускает удар.

Я подхожу ближе, не веря своим глазам. Да, это он. Мой скоморох. Те же яркие щёки, тот же лукавый прищур, те же бубенцы на колпаке. И подпись в углу — «Сергей Градов».

Внутри закипает ярость. Мало того, что украл, так ещё и подписал своим именем! Ах ты...

— Эй, парень! — раздаётся за спиной.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит Павел Геннадьевич Лесов собственной персоной. В руках у него стопка листов, на носу — очки в тонкой оправе. Он смотрит на меня поверх стёкол и хмурится.

— Ты что здесь делаешь? Кто такой?

Я замираю. Узнал? Нет, не может быть. Я в мужской одежде, волосы спрятаны, лицо перепачкано. Он смотрит на меня как на постороннего, а не как на жену князя.

— Я... это... — голос. Нужно говорить ниже. — Я тут... помогаю. С телегой. Хлам выносить.

— Хлам выносить? — он оглядывает меня с ног до головы. — Что-то я тебя раньше не видел. Как зовут?

— Ваней, — выдаю я первое попавшееся имя. — Я мимо шёл, предложили подработать. Обещали не обидеть. Только я не понял, чего таскать-то.

— Вот как? — Павел Геннадьевич хмурится ещё сильнее. — Ладно, Ваня. Раз ты здесь, помоги-ка мне. Нужно перенести несколько холстов из этого класса в соседний. Справишься?

Я киваю, стараясь не поднимать глаз.

— Вот и славно. Бери вон тот и неси за мной.

Он указывает на стопку холстов у стены, и я послушно берусь за работу. Руки дрожат, но я стараюсь двигаться спокойно и уверенно. Мы переносим сначала одну картину, потом другую, третью. Павел Геннадьевич что-то рассказывает по дороге — про композицию, про светотень, про то, что нынешние ученики совсем не ценят того, что им дают. Я киваю, но из-за оглушительного грохота сердца не могу воспринимать его слова и бурчу что-то неразборчивое и молюсь, чтобы он не заметил, как меня трясёт.

На третьем заходе я спотыкаюсь и едва не роняю холст.

— Осторожнее! — рявкает Лесов. — Это тебе не дрова таскать, это искусство!

— Простите, барин, — бормочу я, поправляя картуз, который съехал набок.

Мы заходим в соседний класс, и я замираю на пороге. В углу, прислонённые к стене, стоят готовые работы учеников, которые, видимо, отобрали для какой-то выставки или проверки.

— Чего встал? — окликает меня Лесов. — Ставь сюда и иди за следующим.

Я возвращаюсь в предыдущий класс, беру следующий холст и лихорадочно соображаю. Нужен план. Нужно дождаться, пока Лесов отвлечётся. Найти способ остаться здесь одной хотя бы на минуту.

И в этот момент удача поворачивается ко мне лицом.

— Ваня, — говорит Лесов, снимая очки и протирая их платком, — я схожу в преподавательскую, принесу ещё кое-какие бумаги. Ты пока можешь передохнуть. Только ничего не трогай.

Он выходит, и я остаюсь одна. Сердце колотится. Сейчас или никогда.

Я бросаюсь к своей картине. Быстро, но осторожно снимаю Скомороха с мольберта и заворачиваю в тряпицу, которую нахожу здесь же, в классе. Теперь нужно найти выход.