Я смотрю на него, и во мне закипает злость. Страх гаснет, уступая место глухому, отчаянному возмущению. Я целый час брела по морозу с больной головой, меня выгнал из дому родной отец, я чуть не замерзла насмерть, а этот красивый, надменный тип смеет меня отчитывать?

— Ты... — начинаю я, и голос мой дрожит, но не от страха. — Вы... — я запинаюсь, не зная, как к нему обращаться. — Я не знала, где ваш дом и куда идти! Меня...

Я замолкаю, потому что договорить — значит признаться в том, чего я сама не понимаю. Как объяснить этому человеку из девятнадцатого века, что я — не его жена? Что та, на ком он женился, погибла под снегом и сосульками, а я — самозванка в чужом теле? И стоит ли вообще это говорить?

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то... сомнение? Он замечает снег на моих волосах, на пальто, мои посиневшие губы, дрожь, которую я не могу унять. Его взгляд опускается ниже, и вдруг его лицо меняется.

Он резко протягивает руку и касается моей головы — там, где болит сильнее всего. Я вздрагиваю и шиплю от боли. Его пальцы на мгновение замирают, а когда он убирает руку — на перчатке темное пятно.

Кровь. А я даже не заметила.

— Ты ранена, — говорит он. Это не вопрос, констатация факта, и в голосе его уже не лед, а что-то другое. Не тепло — но хотя бы не убийственный холод. — Как?

Я молчу. Что я могу сказать? «На меня сосулька упала, когда я поменялась телами с вашей женой»?

— Константин Дмитриевич, — тихо говорю я, и это обращение дается мне с трудом, — я не знаю, что произошло. Я очнулась на крыльце отцовского дома, меня выгнали, я пошла искать... искать вас, но не знала дороги. И очень болит голова.

Я говорю правду. Частично. И смотрю на него в упор, не отводя взгляда.

Он смотрит на меня долго, изучающе. А глубине его серых глаз я вижу работу мысли. Он оценивает, просчитывает, взвешивает. Я для него — проблема. Еще одна в и без того тяжелой жизни.

— Хорошо, — наконец говорит он сухо. — Дома разберемся.

Пронесло? Меня ругать не станут?

Он стучит в стенку экипажа, и тот трогается с места. Меня качает, я хватаюсь за сиденье, чтобы не упасть. Сергей в углу пьяно посапывает, закрыв глаза. А Константин Дмитриевич напротив, прямой, как статуя, и смотрит куда-то в окно, на проплывающий мимо заснеженный город.

Я в экипаже с мужем, который меня ненавидит, и его беспутным братом, который принял меня за продажную девку. Надо бы подумать о том, как я сюда попала и что теперь делать, но голова просто раскалывается. Пальцы не чувствуют тепла, и я понятия не имею, что ждет меня в доме этого холодного, властного человека, который сейчас даже не смотрит в мою сторону.

Но, кажется, это единственный шанс не замерзнуть насмерть на улицах чужого города. Там на месте разберемся.

Я зажмуриваюсь и прижимаюсь к стенке экипажа, пытаясь унять дрожь.

Экипаж останавливается, и меня бросает вперед от резкого толчка. Я не видела, куда мы ехали — замерзла так, что мысли в голове превратились в ледяную кашицу, и только боль пульсировала в такт ударам сердца. Гулко, тяжело и почти невыносимо.

Дверца распахивается, и холодный воздух врывается внутрь, заставляя меня вздрогнуть. Константин Дмитриевич выходит первым, даже не взглянув на меня, и я на секунду думаю: неужели оставит здесь, в экипаже, как ненужный багаж?

Но нет. Его рука снова хватает меня за локоть, и я буквально вылетаю на снег. Ноги не держат, подкашиваются от слабости, но он не дает мне упасть. Подхватывает за талию, и я на секунду прижимаюсь к его груди, чувствуя запах морозной свежести и еще чего-то древесного и терпкого.

А в следующую секунду он уже тащит меня к крыльцу, второй рукой волоча упирающегося, мычащего Сергея. Странная процессия: пьяный, замерзшая и разъяренный мужчина между нами.

Дом огромный. Белокаменный, с колоннами, с широким крыльцом, на котором нас уже ждут. Дверь распахивается раньше, чем мы успеваем подняться.

— Костя! Господи помилуй, что ты опять творишь?!

На пороге стоит женщина в годах. Я дала бы ей около пятидесяти, но выглядит она хорошо. Платье темное, дорогое, руки в кольцах. Лицо ее, по-прежнему красивое, встревожено. Она не отводит взгляда от Сергея.

— Сереженька! Господи, что с ним? Костя, ты опять довел его? Опять кричал? Знаешь же, у него душа тонкая, ранимая, нельзя с ним так!

Память — не моя, чужая, обрывочная — подкидывает новый кусок головоломки. Елена Петровна. Моя свекровь и мать этих двоих. Кажется, она тоже меня ненавидит.

Константин ничего не отвечает. Он просто разжимает руку, и Сергей тяжелым мешком валится на пол к ногам матери. Она вскрикивает, приседая, но тут на крыльцо выныривают двое, видимо, слуг, подхватывают пьяного брата под мышки и волокут вглубь дома.

— В комнату его, — бросает Константин коротко. — Проснется — не выпускать. И воды холодной принести, окатить, если буянить начнет.

— Костя! — Елена Петровна выпрямляется, и в глазах ее отражается не благодарность, а настоящий гнев. — Как ты смеешь! Он же не собака, а брат твой, кровь твоя! Ты всегда был с ним жесток, всегда! Это тебя отец портил, растил в строгости, а Сережа... Сережа нежный, ему ласка нужна, понимание, а ты...

— Ему нужна работа, — обрывает ее Константин. Голос его звучит устало и глухо, как камень, упавший в воду. — И голова на плечах. В училище последний шанс дали. Если он снова пропустит занятия или явится туда пьяным — выгонят. Навсегда. И никакие мои деньги его не пристроят.

— Деньги, деньги, ты только о них и думаешь! — мать всплескивает руками, и я вижу, как дрожат ее пальцы. — А что душа? Что чувства? Сережа художник, он творец, ему нельзя как солдафону…

Опа… Так мой деверь — брат по ремеслу?

Кажется, я готова простить ему паршивое знакомство. Если у него здесь ещё и мастерская имеется…

— Маменька, — Константин перебивает ее, и в голосе появляется железо, — художник или нет — время покажет. Два года назад он мнил себя писателем, но так и не закончил ни одной работы. Пока что он только пьет и проигрывает в карты то, чего у нас уже нет. И если вы будете продолжать его жалеть, он сядет на шею вам окончательно. И кормить его станет нечем.

Константин замолкает и наконец переводит взгляд на меня. Я хлопаю глазами, всё ещё держась за его плечо, потому что ногам своим не доверяю. Снег на пальто растаял, и теперь я мокрая, холодная, дрожащая, с прилипшими ко лбу волосами и, наверное, дико бледная.

Елена Петровна только сейчас меня замечает. Ее взгляд скользит по мне, как по пустому месту: оценивающе, холодно, без капли участия.

— А эта что здесь делает? — голос ее становится тонким, брезгливым. — Опять скандалить будет? Костя, я тебе говорила, не надо было на ней жениться. Из купчих все они меркантильные, безродные, никакого воспитания… Темное царство…

— Довольно, — голос Константина хлещет, как плеть. Мать замолкает на полуслове, обиженно поджимая губы. — С ней я сам разберусь. Пошли за доктором. Сейчас же. У нас здесь любопытный случай.