Елена Петровна на мгновение теряется — видимо, не ожидала такого отпора. Но быстро приходит в себя.

— Анастасия! — выкрикивает она, строго сдвигая брови и приближаясь ко мне. — Ты не знаешь своего места! Раз стала женой Кости, должна была еще до свадьбы найти наставника, чтобы не позорить нас! Но ты этого не сделала, так и дома учиться не хочешь?

Руки подрагивают. Хочется ругаться матом, он за это время вряд ли претерпел какие-либо изменения, и уверена, Елена Петровна меня поймет так даже лучше. Но нельзя, я тут изо всех сил благородную строю. Выпрямляю спину и приподнимаю подбородок.

— Что вы от меня хотите за несколько часов добиться? Вам просто нужен повод избить меня?

— Времени было достаточно! Вытяни руки, Анастасия.

Ее тоже трясет, но она поняла, что нахрапом меня не возьмешь — буду уворачиваться и отвечать.

— Я все расскажу Константину! — прибегаю я к последнему методу. — И он будет на моей стороне! И вот они, — я указываю на служанок, — мои свидетели!

Елена Петровна застывает, в ее глазах мелькает сомнение. Но она не останавливается.

— Я в своем праве, — цедит она.

— У вас устаревшие методы воспитания. Как у варваров! Вы думаете, мне самой нравится позориться? Я стараюсь как могу. Я все выучу. Но не за день ведь! У меня голова все еще болит, память частично отшибло, а вы…

— Как заговорила. Ты только и горазда врать да потерей памяти прикрываться!

— Я не прикрываюсь!

— Как же, стоило тебя хоть немного в чувство после обеда у губернатора привести, как ты все забыла. Удобно. Как мужа позорить, так ты…

— Да хватит! — срываюсь я на крик. — Просто оставьте меня в покое, и я сама из этого дома уйду!

— Что?

— А то! Не нужен мне ни титул, ни Костя ваш. Смысл быть замужем за красивой ледышкой? Да я лучше… с цыганом в лес сбегу!

Не знаю, почему у меня вырвался какой-то цыган, но на Елену Петровну мои слова производят впечатление. Она издает какой-то сиплый звук, хватает ртом воздух и бледнеет. Я даже пугаюсь, что в обморок упадет. Блин, она что, поверила?

Я паникую: получается, мне теперь свекровь от обморока спасать надо? Она уже глаза закатывает. Еще ударится затылком, а виновата буду я. Но меня выручает открывшаяся в комнату дверь.

— Что вы здесь устроили? — раздается холодный голос.

Константин собственной персоной.

Елена Петровна тут же чувствует себя лучше: кидается к сыну и припадает к его широкой груди со всхлипами.

— Костя, миленький, ты слышал? Знаешь, что она мне сказала?

— Слышал все. Вы обе кричите как базарные бабы на весь дом, — с обманчивым спокойствием произносит он, смиряя нас обеих тяжелым взглядом.

Пу-пу-пу… Значит, и про ледышку слышал, и про цыгана. Но ему, должно быть, все равно. Может быть, он даже рад?

Правда, по его виду так не скажешь. Смотрит, словно взглядом приговорить хочет за все грехи мои. Меланья и Агафья, кажется, перестают дышать. Судя по испуганным лицам, они бы сейчас с радостью сбежали, но путь к выходу закрывает сам барин. Незаметно не проскочишь.

— Она еще жаловаться на меня тебе собралась, — продолжает всхлипывать свекровь. — Оболгать хотела.

Меня бросает в жар. До последнего Елена Петровна не сдается.

— Если Константин слышал все, то мне и прибавить нечего, — насколько могу спокойно произношу я.

Киваю на прут, который Елена Петровна предусмотрительно выпустила из рук, и он теперь валяется на полу.

— Не думала, что в этом доме такие порядки, — продолжаю я. — Вы можете сколько угодно намекать на то, что все купцы необразованные и темные, но знайте: вы и сами недалеко ушли. Внешним лоском только прикрыли всю грязь.

— Выйдите, — бросает Константин служанкам.

Те выбегают моментально, забыв про тряпки.

Костя молчит, и это словно затишье перед бурей. Только что я была такой смелой, все высказал им, а сейчас в грудь проникает страх. А если я берега попутала? Кто их знает, этих дворян… Когда там телесные наказания были отменены? Похоже, уже в советское время.

— Матушка, я сам поговорю со своей женой, — произносит он, не сводя с меня тяжелого взгляда. — А вы идите, прилягте. Примите капли, а то сердце опять прихватит.

— Костя, ты с ней построже будь. Совсем распустилась, ни во что меня не ставит. Довела…

— Кто кого еще довел, — бормочу я тихо.

Но, разумеется, все меня слышат. Елена Петровна отлипает от сына и набирает в грудь воздуха, чтобы выдать гневную тираду. Но Константин не дает ей этого сделать, крепко сжав пальцы на ее плече.

— Я разберусь, матушка, — с нажимом повторяет он. — А потом и к вам зайду.

— Ох, Костя, — Елена Петровна покорно опускает голову, но перед эти успевает смерить меня гневным взглядом, — уж разберись, пожалуйста.

Мы остаемся вдвоем. Слышны удаляющиеся шаги свекрови, а затем наступает тишина. Я стараюсь держаться, но под грозным взглядом мужа хочется сжаться в комочек, залезть под одеяло и проснуться уже в России двадцать первого века. Там хотя бы мне никто не приказывал и не пытался отхлестать по рукам.

— Ты изменилась, — наконец, нарушает тишину Константин.

По телу пробегают холодные мурашки. Он смотрит так, словно насквозь видит. А если решит, что я одержимая или что-то вроде того? Тогда меня не психушка ждет, а монастырь?

— Я просто многое поняла, — хрипло отвечаю я.

— Это, безусловно, радует, — Константин выдавливает кривую улыбку. — Но уже поздно. Ты уже в нашей семье, хочешь этого или нет. Придется подстраиваться, Настя. Сбежать я тебе не дам.

Точно слышал.

— Ревнуете? — провоцирую я.

Так я больше похожа на прежнюю Настю? Она ведь любила его, пыталась привлечь внимание. Пусть видит, что жена не изменилась.

— Упаси боже, — холодно усмехается Константин. — Мне этого цыгана даже жаль стало. Не знает, несчастный, что его ждет наедине в лесу с тобой.

Мне показалось, или он сейчас меня подколол? Костя умеет шутить?

Но его лицо остается каменным, холодным. Усмешка исчезает, Константин трет лоб, о чем-то думая.

— Если обучение, что дает тебе матушка, тебя не устраивает, тогда учить буду я. Каждый день. Чтобы на масленичном балу тебя не узнали, поняла меня?