– Так что он?

– Он очень добрый и очень умный. Он уже умеет читать и писать, – гордо произнесла она.

– Прекрасно, – сказал граф. – Кое-кто считает, что для будущего рыцаря подобные знания не нужны, но я придерживаюсь иного мнения. А как насчет верховой езды? Владения оружием? Его кто-то уже обучает всему этому? Сэр Мэтлок, быть может, занимается племянником?

Эдель смешалась. Разговор заходил на скользкую почву.

– Н-нет. Сэр Лайонел не занимается этим. Дика воспитываю я... пока.

– Но вряд ли, мадам, вы сможете преподать сыну тонкости воинского дела. Пора Ричарду заняться с воспитателями, которые научат его и держаться в седле, и владеть мечом и луком. Полагаю, пока он учится всему этому, играя со сверстниками? В Карлайле, наверное, много детей его возраста.

– Д-да. Много...

– Игры тоже необходимы, – кивнул де Турнель. Он смотрел на Эдель пронизывающим взором своих глубоко посаженных карих глаз, и она нервно стиснула поводья, чувствуя, что краснеет, и надеясь, что сумерки все же не позволяют ему разглядеть ее смущение.

– Мне кажется, или разговор о вашем сыне вам неприятен, мадам?

– Нет. Не неприятен. Я... просто удивлена, что вы завели об этом речь.

– Почему? – удивился он. – Я ваш муж, и отныне ваш сын – мой сын. – И снова этот подозрительно мягкий тон.

«Знаете ли вы про его детей?..» – пришли ей на ум слова королевы.

Сколько их у графа? И где они? Она вдруг задумалась над тем, был ли он раньше женат. Быть может, был. Тогда дети его вполне могут оказаться не ублюдками, а законными. «И, если среди них есть мальчик... Де Турнель избавится от Дика, и своего сына сделает наследником Карлайла!»

Надо срочно выяснить все о детях мужа. Это крайне важно. А она-то, дурочка, придумала, как избежать опасности: она попросит какую-нибудь знахарку давать ей питье, чтобы не забеременеть... Но, если у графа есть законный ребенок, мальчик, – хоть один, – то это средство станет бесполезным!

– Я надеюсь, мессир, что вы станете Дику хорошим отцом, – выдавила она, наконец.

– Я обещаю вам это, мадам. Однако, уже поздно. Кажется, впереди видна придорожная харчевня? Там и остановимся на сегодняшнюю ночь.

В этот вечер Эдель решила покорно принять свою судьбу. Не умолять, не просить. Рано или поздно, это случится все равно. Она пережила тот ужас, переживет и этот. Быть может, это не займет много времени. Она потерпит.

В конце концов, не зря же де Турнель везет в Карлайл эту Мириам? Значит, она дорога ему. Возможно, он и не станет слишком часто навещать законную жену. Его любовница очень даже симпатичная. Хоть и с перебитым носом. Интересно, он приревновал ее – за это и избил так, что сломал нос?

И все равно, она, Эдель, простушка рядом с нею. «Я должна радоваться, что у него есть любовница. Это избавит меня о многих мучительных ночей!»

Она помолилась и легла в постель, прислушиваясь к звукам, доносившимся снизу, из залы, где, за длинным общим столом, остались сидеть мужчины. Граф тоже был там; когда она поднималась наверх, то видела, как он осушает большой кубок с вином. А напротив, как ни странно, сидел Лайонел. Он тоже пил.

Эдель ворочалась с боку на бок, досадуя, что муж не идет. Вот так всегда: когда чего-то боишься, ужасное обязательно с тобой случается; когда же страх подавлен, и начинаешь спокойно ждать неизбежного, – оно, как будто нарочно, обходит тебя стороной.

Наконец, дверь скрипнула, и Эдель, лежащая на боку лицом к ней, при свете зажженного шандала увидела на пороге графа. Он захлопнул дверь, но не шагнул к кровати, а неловко оперся плечом о косяк. Эдель услышала его тяжелое дыхание, уловила идущий от него запах, и поняла, что он пьян.

«Господь всемогущий, дай мне силы вытерпеть. Не оставь меня. Я буду сильной. Буду храброй... Только бы поскорей!»

Она села на постели и спросила:

– Помочь вам раздеться, мессир?

Он издал тихий смешок, который не понравился ей.

– Раздеться? Нет, благодарю, мадам.

Язык его слегка заплетался. Де Турнель был пьян больше, чем она ожидала.

– Я ждала вас.

– Даже ждали? Как это мило с вашей стороны.

– Мессир... Быть может, приказать принести вам воды?

– Я просто вас не узнаю, мадам. Что с вами? Вы не заболели? Ждете меня... Хотите раздеть... Подать воды... Право, я тронут такой заботой. Моя ласковая, верная, честная жена!

Последние слова были полны какого-то нескрываемого сарказма. Да что это с ним? Или вино всегда так на него действует?

– Я, действительно, хочу помочь вам... Чему вы смеетесь? Что смешного я сказала?

– Ничего. – Он, наконец, оторвался от косяка, сделал два шага к кровати и склонился над Эдель. Рот его криво улыбался, но глаза были темными, холодными и злыми. – Вы ничего не сказали. Вы промолчали. И я попал в ваш силок.

– В какой силок?

Он сжал ее плечи так, что она едва не вскрикнула от боли.

– В какой силок? В женитьбу на вас, мадам, вот в какой! Если б я знал о вас все с самого начала! Но нет, все молчали: и вы, и король с королевой! Если б я знал правду!

– Какую правду?

Но он не отвечал, только затряс ее, как сумасшедший. Эдель не на шутку испугалась. Что, если сейчас он изобьет ее? Сломает ей нос, как этой бедной Мириам...

– Мессир, успокойтесь, прошу вас! Какая правда? Что я от вас скрыла? Если вы о Лайонеле... то это все неправда, клянусь вам в этом жизнью своего сына!

– Вашего сына! Вашего сына! – вдруг расхохотался он сатанинским смехом. Затем отпустил ее и вышел, пошатываясь и изрыгая проклятия, оставив ее в полной уверенности, что его так называемая болезнь – не что иное, как расстройство ума. Но тогда – как можно заразиться ею?..

7. В Карлайле

На другое утро Эдель с удивлением заметила, что вся поспешность, с какой муж старался совершить путь от Лондона в Карлайл, куда-то исчезла. Они выехали из харчевни довольно поздно, уже за полдень, и в этот раз двигались куда медленнее.

Эдель удалось перекинуться с Лайонелом несколькими фразами. Она попросила его разузнать о детях графа и его болезни. Когда же он вновь спросил о прошедшей ночи, она вкратце рассказала о произошедшей вчера странной и страшной сцене между нею и мужем.

– Он выглядел сумасшедшим. И говорил как безумец. Просто пьяные так себя не ведут, Лайонел.

– О чем же он говорил?

– Я немногое поняла. Что-то о моем молчании... о силке в который он угодил, женившись на мне... Под конец он жутко расхохотался и ушел. Может, вчера вечером за столом кто-то что-то сказал ему?

Лайонел пожал плечами:

– Не знаю. Я ничего не заметил, а ведь я сидел напротив него.

Эдель вздохнула:

– О Господи, пусть он пьет, сколько хочет, но не будет сумасшедшим! Я так испугалась...

Лайонел злобно кусал губы.

– И я не могу защитить тебя от этого злобного зверя! Я самый несчастный и ничтожный из людей!

– Не говори так... Но тише. Эта Мириам, мне кажется, она следит за мной... Я поеду вперед.

...Чем ближе подъезжали они к Карлайлу, тем тяжелее становилось на душе Эдель. Мысли о Дике, о том, как он узнает, что она вышла за норманна, терзали как нескончаемая пытка. В конце концов, она не выдержала и решила поговорить с де Турнелем.

Она долго приглядывалась к нему. Вчерашняя буйная вспышка оставила на нем свои следы: он был чрезвычайно раздражен, мрачен как никогда, ни разу не посмотрел в ее сторону и на ее утреннее приветствие не ответил даже кивком.

Но, каким бы он сегодня ни был, ей придется попросить его кое о чем...

– Вы не в своем уме, мадам, – вот что ответил он на ее просьбу.

– Дик ненавидит норманнов. Они убили его отца, он знает об этом. Мессир, когда он привыкнет к вам, когда узнает вас лучше... тогда я... или вы... или мы вместе... скажем ему, кто вы.

– Чушь. Я не собираюсь лгать никому, даже ребенку. Пусть сразу узнает правду. Правда, мадам, не убивает. Убивает ложь.

– Вы не понимаете. Дик не такой, как все дети...

Он что-то пробурчал про себя, кажется, очередное проклятие.

...– Он очень ранимый. Очень. Это всего на несколько дней. Умоляю вас. Всеми святыми!

Она не выдержала и заплакала. Конечно, на него это совершенно не подействует. Скорее наоборот, разозлит еще сильнее. Но у нее не осталось ни сил, ни мужества.

– К черту! – воскликнул он вдруг. – Перестаньте рыдать, вы, глупая женщина. Ладно. Я согласен изображать из себя сакса. Но мои люди – норманны, и они саксонского не знают, учтите это. Так что с ними я буду говорить на французском. И не забудьте предупредить ваших людей и этого сэра Мэтлока, чтоб не проболтались.

Она забормотала какие-то слова благодарности, но он не стал слушать, хрипло расхохотался: «Сэр Энтони!», пришпорил коня и ускакал далеко вперед...

Дик бросился навстречу прибывшим. Он подпрыгнул, как шаловливый щенок, и Эдель, нагнувшись с седла, подхватила его и посадила перед собою.

– Дикки! Мой Дикки! – повторяла она, покрывая лицо сына поцелуями, но он зафыркал и начал увертываться, пытаясь избежать материнских ласк.

Как ни была она занята сыном, но все же заметила, что де Турнель тяжелым взглядом смотрит на Дика. Было что-то такое напряженное в его глазах, что заставило ее снова вспомнить предупреждение Лайонела...

Но надо было представить все же сыну графа.

– Сынок, у меня есть для тебя новость. – Большие карие глаза мальчика доверчиво смотрели ей в лицо. – В Лондоне я... вышла замуж, – облизнув пересохшие губы, с запинкой вымолвила она. Дик застыл. Глаза его широко распахнулись. – Теперь у меня есть муж... – продолжала она, чувствуя, как он отдаляется от нее с каждым произнесенным словом. – Вот он, на черном коне. Его зовут сэр Энтони.

Дик медленно перевел глаза на де Турнеля; он побледнел, губы зло сжались. Несколько мгновений мальчик и мужчина изучали друг друга; затем граф громко отдал приказание своим людям слезать с коней. Услышав чужую речь, Дик побледнел еще больше. На лице его отразились изумление и гнев. Он обернулся к матери и спросил знаком, который она прекрасно поняла: «Норманны?»

– Да, милый, это норманны, – ответила она тихо.

Он соскользнул с седла и опрометью бросился прочь...

– Ваш сын не глухой.

Эдель возмущенно воскликнула:

– Конечно, нет! Он не говорит, но прекрасно все слышит.

– И он понимает французский?

– Да.

– Странно. Вы учили его? Зачем?

– Он и латынь знает. Зачем? Просто, чем больше человек знает языков, тем легче ему в этой жизни. Рано или поздно, Дик столкнулся бы с норманнами. Лучше знать язык вра... язык тех, кого не любишь, – это может помочь там, где не ждешь.

– Язык врага, – повторил насмешливо граф. – Вы тоже прекрасно говорите по-французски. Как вы научились?

– Моя мать была из Нормандии. Она привезла с собою служанку, которая стала мне и кормилицей, и, затем, няней. Мама умерла, когда я была совсем маленькой. Няня научила меня маминому языку.

– А я все думал: почему вас зовут Эдель. Это ведь не саксонское имя. Ричард, кстати, тоже... Странно, что вы назвали так сына.

Эдель совсем не нравился этот разговор. Какое ему дело до имени ее или Дика? С другой стороны, она заметила, что настроение мужа явно улучшилось. В голосе его появились мягкие, почти задушевные, нотки.

Впрочем, чему она удивляется? Они прибыли в Карлайл, спокойно и безо всяких дорожных происшествий; и де Турнель, наконец, увидел, какое богатство приплыло к нему в руки. Плодородный зеленый край и прекрасный, хорошо укрепленный замок. Конечно, он доволен тем, что отныне все это принадлежит ему.

– Мне просто нравится это имя, – коротко ответила она. И добавила, после некоторого колебания: – И Родерику тоже нравилось. Мы хотели назвать так своего первенца.

– Родерик. Я слышал, что он провел с вами после венчания всего одну ночь, и вы понесли?

– Да, – глухо произнесла Эдель. Ей не хотелось говорить об этом. Не хотелось вспоминать...

– Вам повезло.

Она вскинула голову:

– Повезло, мессир? Повезло, что я стала вдовой через несколько часов после того, как вышла замуж? Повезло, что ваши сородичи напали на наш лагерь и всех безжалостно перебили, включая моего любимого мужа?

Де Турнель помрачнел.

– Да, вы правы. И я понимаю, что этот разговор навевает горькие воспоминания и неприятен вам. Но мне бы хотелось знать более подробно, что случилось тогда на той лесной поляне. Вы можете мне рассказать?

Эдель глубоко вздохнула.

– Зачем вам это?

– Я хочу знать.

– Для меня это тяжело. Да и я мало могу рассказать. Я вышла за Родерика вечером, нас обвенчал священник прямо на той поляне... а утром на нас напали норманны...

– Утром? Было очень рано?

– Да. Едва рассвело.

– Как получилось, что вы остались живы, если убили всех?

– Я... – Она в замешательстве замолчала. Лгать в этом было святотатством, но деваться было некуда. – ...Я отошла к ручью умыться. Услышала шум схватки, бросилась назад... – Голос ее задрожал. Она вспомнила то, что так часто снилось ей в кошмарах: крики, хрипы, стоны, лязг мечей, визг насилуемых женщин... Она тихо продолжила: – Было поздно. Норманнов было намного больше, они быстро расправились с отрядом Родерика. Я ничем не могла уже помочь нашим людям. Спряталась и просто смотрела...

Она сглотнула, и ей показалось, что слюна стала соленой. Как тогда, в замке, – то была кровь, которая наполнила ее рот, когда она искусала костяшки пальцев, чтобы не закричать от ужаса и бессилия...

– Значит, вас не заметили. И не тронули.

«Не тронули?? О, нет, мессир!»

– Да. Меня не заметили.

– Кто-нибудь, кроме вас, спасся?

– Лайонел... Сэр Лайонел Мэтлок.

– Его, очевидно, ранили и сочли убитым?

– Да. Его ранили в плечо, когда он пытался защитить Родерика. Он потерял сознание, а, когда очнулся, все было кончено. Родерик был мертв. Как и все остальные.

Перед ней, как наяву, встала увиденная ею тогда на поляне сцена: Лайонел, стоящий на коленях, с искаженным от боли и горя лицом, рыдающий, с кинжалом, приставленным к горлу... И Родерик, распростертый у его ног.