Обстановка на кафедре была накалена добела. Столбов решил вышвырнуть Лаврову из института немедленно.

К обсуждению работы по хоздоговорной теме Густов готовился, как к генеральному сражению: условился с главным инженером завода о том, что оттуда придет представитель, заинтересованный в теме; Козлов и Замахов на ватмане вычертили схемы и диаграммы, сама Лаврова отпечатала на машинке результаты второго этапа исследования и с замиранием сердца готовилась к докладу и возможным вопросам.

Ее отчет стоял третьим пунктом в повестке дня собрания профгруппы — трюк Столбова и Крупкина. Этим они убивали сразу двух зайцев: сводили на нет численное преобладание густовцев на кафедре и создавали видимость того, что обсуждается скучный рядовой вопрос. Если бы отчет Лавровой вынесли на заседание кафедры, то Столбов остался бы в меньшинстве. А на профгруппе сразу ли все разберутся в обстановке? Здесь подводных течений не видно.

По взглядам, которыми обменивался в коридоре Петр Иванович кое с кем из друзей со смежной кафедры, Густов понял, что Столбов заручился их поддержкой в предстоящей схватке.

Степашкина последнюю неделю тоже не сидела сложа руки: вовсю мутила воду среди лаборанток.

Люди собрались на пять минут раньше объявленного срока, но Крупкин строго выдерживал время: ждал, когда окончат семинарские занятия у заочников Любарская и Васяня Квашнин.

Два голоса, может быть решающие.

Васяня готов был за Столбова не только поднять руку, но и пойти врукопашную. Петр Иванович собственноручно воздвиг здание Васяниной диссертации: написал за него две основные главы, изготовил тезисы в сборник и три статьи в институтские «Записки».

Если Васяня не покажет себя на защите полным кретином, степень ему присудят. Работа, написанная Столбовым, вполне диссертабельна. Утруждал себя Петр Иванович не из пылкой любви к Васяне Квашнину. Просто некуда было отступать. За последние три года Васяня был у Столбова вторым по счету аспирантом-пустоцветом, и провал Васяни мог бы оказаться для Столбова роковым. Дерево, которое не приносит плоды, срубают.

Мужчины на площадке возле институтской кассы курили, болтали о пустяках. В коридоре было сумрачно. За окном собирался дождь.

Непутевый муж опять ушел от Степашкиной, хотя ради него и вечерами и в выходные она пропадала на кафедре, печатала для заработка статьи и диссертации.

Впрочем, деваться ему от Степашкиной было некуда. Антонина Ивановна обладала характером полководца и твердо шла к намеченной цели — жить, как люди. Из рабочих по двору благодаря энергии и старательности ее перевели в гардеробщицы, из гардеробщиц — в лаборанты, из лаборантов — в старшие лаборанты.

Она измором взяла горсовет, записываясь на прием к председателю каждую неделю, побывала и в горкоме, и в обкоме партии и наконец получила однокомнатную квартиру в микрорайоне. У людей были мужья и гарнитуры. Вскоре и она обзавелась и тем, и другим. У людей были связи в магазинах и на базах, вскоре факультетские женщины уже не могли достать без помощи Степашкиной ни импортную тряпку, ни модные, губительные для ног туфли.

Она знала все текущие новости и остро предвидела грядущие.

Если условно принять служебное положение лица за его атомный вес в жизненной таблице Менделеева, то она весила значительно тяжелее собственного атомного веса. Несколько лет подряд ее назначали техническим секретарем приемной комиссии. Люди заискивали перед ней: жизнь есть жизнь.

Она вершила делами стипендиальной комиссии и денежной документацией по хоздоговорам.

Если не было Столбова, шли к ней. Она могла отпустить студента на спортивные соревнования, могла пробить путевку в дом отдыха, экстренно отпечатать статью в журнал или в «Записки», сделать многое, что требует времени, сноровки, решительности.

В полутемный зал стали заходить лишь после того, как увидели в конце длинного коридора подвижную Любарскую и едва поспевавшего за нею увальня Васяню. В зале зажгли один ряд ламп.

Президиум формировался не стихийно. Поднялась ассистент Сулимчик и заученно назвала три кандидатуры: Столбова, Степичева и Крупкина. Они сели за столом, как трехзначное число: на месте сотни — Петр Иванович, на месте десятка — Сергей Анатольевич и на месте единицы — Андрей Мартынович.

Председательствовал последний. Несмотря на унылый сумрак за окном, он был оживлен.

Густову казалось, что первую атаку Лаврова отбила успешно.

Он видел, как вытянулось лицо Столбова, когда Елена Николаевна стала неторопливо прикалывать кнопками к доске графики, схемы и диаграммы, положила перед собою отпечатанный на машинке отчет по второму этапу работы. Он был переплетен в голубую папку и выглядел солидно. Лаврова начала с оптимального раскроя сортового металла, объяснила задачу поиска алгоритма, ввела обозначения и обосновала вывод о том, что коэффициент полезного использования металла при раскрое мерного проката может быть в среднем повышен с 0,89 до 0,99.

Кратко доложила и задачу о поиске математической модели оптимального режима печи, очертила цель исследования: по характеру сигналов, подаваемых на фотоэлемент, дать математическую модель процесса и выработать наилучший его режим с тем, чтобы процесс в печи шел ровнее, охарактеризовала две выдвинутые гипотезы и серию экспериментов, которые были проведены заводом для проверки гипотезы, без утайки призналась, что часть явлений не укладывалась в первую гипотезу и от нее пришлось отказаться. Она выдвинула вторую, для проверки которой потребуется тридцать два эксперимента.

— В какой же стадии они пребывают и каков их результат? — спросил Петр Иванович.

— Проведена только половина экспериментов, каждый из них пока не противоречит гипотезе.

— Но вы должны были завершить работу полгода назад. Как это все понимать, Елена Николаевна? У нас договор, у нас обусловлены сроки.

— Завод, к сожалению, не провел эксперименты в срок.

Взял слово представитель заказчика, худощавый мужчина с седым ежиком волос. Он высоко оценил усилия кафедры и личный вклад ассистента Лавровой в разработку темы, выразил убеждение, что эксперименты дадут положительный результат, и вину за нарушение срока отнес на счет завода. Цех был чрезвычайно загружен, эксперименты пришлось перенести на четвертый квартал.

Трехминутная речь инженера произвела на большинство институтских хорошее впечатление и расстроила планы Столбова.

Инженер, по существу, реабилитировал Лаврову.

Сославшись на занятость, он попросил разрешения уйти. Двигался по залу быстро, энергично, коротко размахивая свернутым плащом. На дворе собирался серьезный дождь.

Афанасию Петровичу казалось, что акция Столбова провалилась. Но Густов поторопился с выводами.

Взяла слово Степашкина. Чтоб не оттолкнуть от себя слушателей, она притушила и голос, и взгляд, но гневные разряды помимо ее воли прорывались наружу.

— Елена Николаевна привела защитника с завода. А я думаю, если бы она была заинтересована в теме, она бы не раз туда сходила и протолкнула бы эти самые эксперименты. Но ей было некогда. Она занялась кляузами. Написала докладную ректору, всех очернила, приложила к докладной две бумажки, которые сама же и продиктовала девчонкам. И вы знаете, что в этих бумажках? Что все мы в институте занимаемся поборами, стрижем с родителей абитуриентов шерсть, обеспечиваем «гарантии».

Я не думаю, чтобы до всего этого она дошла своим умом. Были у нее советчики. Они переносят личные отношения на служебные, от этого страдает и дело, и репутация людей на кафедре.

Просто счастье, что девчонки (им еще нет восемнадцати, по существу, несовершеннолетние) объяснили, что Лаврова исказила их слова, что они имели в виду совсем иное, не взятки, а плату за репетиторство. Их новые объяснения в папке у Андрея Мартыновича. А если бы они по молодости заупрямились бы? А если бы начали настаивать на своей ошибке?

Голос вышел из-под контроля Степашкиной и сделался крикливым. Казалось, она готова наброситься на Лаврову и вцепиться ей в прическу.

— Таких надо гнать в шею из института, — закончила Степашкина и пошла между рядами кресел на место.

Ее фигура была сухой, жилистой, на шее вздулась вена.

Сразу взял слово Андрей Мартынович Крупкин. Чувствовалось, что сценарий собрания тщательно разработан.

Профорг сказал, что Елена Николаевна без уважительных причин затянула выполнение ответственного задания, много драгоценного времени, следует согласиться с Антониной Ивановной, отдала изысканиям совсем иного рода, нежели научные, что ее докладная бросила тень на коллектив кафедры и ее руководителя, что все потрясены ее поступком, и т. д. и т. п.

Его кисленький голосок звучал твердо, фразы соскакивали с языка легко и ловко, а лицо сияло удовольствием. Не чувствовалось и тени того потрясения, о котором он говорил. Уже в первый день Андрей Мартынович, наверное, объявил супруге, чем занимался ее сердечный друг: ясак с граждан собирал!

— Я просто не вижу дальнейшей возможности для пребывания Елены Николаевны в нашем коллективе, — сказал в заключение Андрей Мартынович.

За огромным окном сгущались сумерки. Ветер гнул верхушки тополей, хлопал створками окон, доносил приближение дождя. По водохранилищу разгуливали чугунные волны.

В детстве Елену обижал брат. Он не завязывал ей коньки, когда она просила. Тогда она принималась ныть, не давала ему спокойно читать книжку, он не выдерживал, в сердцах давал ей трепку, но в конце концов смягчался и завязывал ей коньки. Радостная, она мчалась на озеро и носилась там дотемна. Брат колотил, но жалел.

У взрослых другие правила.

За Крупкиным выступила Любарская. Говорила она, глядя в проход между креслами, мимо людей.

По ее мнению, добросовестная работа и кляузничество несовместимы. Если человек честно работает, ему некогда заниматься склоками, а если кляузничает, ему не до работы.

— Приложи Лаврова только половину тех усилий, которые она затратила на собирание кляуз, договор давно был бы выполнен. К сожалению, она думала не о теме. На ее месте я подала бы заявление об уходе по собственному желанию.

— Как вы и поступили в свое время, — заметил Замахов.

В углу у окна хихикнули.

Любарская резко повернула голову к насмешникам. Граненые серьги в ее ушах гневно качнулись, но она подавила в себе негодование и твердым шагом направилась на свое место в третий ряд.

Потом говорил рыхлый Васяня. Он мямлил о том, что поступать так, как поступила Елена Николаевна, весьма дурно, неэтично и что он, Квашнин, в общем тоже присоединяется.

— К чему? — спросил Замахов.

— Ну, к выступавшим… Не к Лавровой.

За окном стало почти совсем темно. Ворвался сильный порыв ветра. Чтобы ветром не разбило стекол, закрыли створки окон. Зажгли второй ряд лампочек.

Неожиданно для Петра Ивановича попросил слова доцент Степичев. Его выступление сценарием не было предусмотрено.

— Признайтесь, Елена Николаевна, что писать такого рода бумажки, как ваша докладная, весьма необдуманно. Вы поторопились. Поверили детям, им и по восемнадцати нет, еще не отвечают за свои слова. Сказали они по легкомыслию. Им простительно. Как-никак понесли расходы за репетиторство, жалко средств. А вам, зрелому человеку, педагогу, члену педколлектива вуза, следовало думать и о чести кафедры, и о добром имени своих товарищей. Этим пигалицам легко. Сегодня сказали, завтра уточнили, а коллективу, а руководителю кафедры? Все ли теперь поверят в отказ этих девчонок? Кое у кого может и сомнение возникнуть. Злые языки могут говорить всякое, а как теперь поправить все это зло, как восстановить доброе имя умершего и его отца, отдавшего всю жизнь работе в нашем институте, воспитавшем сотни студентов, которые теперь с честью работают в народном хозяйстве?

Вы только подумайте, какой поступок совершен вами.

И можно понять тех, кто негодует здесь, можно понять тех, кто требует избавить коллектив от вашего присутствия.

И я должен бы разделить это мнение.

Но если взглянуть на дело с другой стороны, то ведь и сама Елена Николаевна была введена в заблуждение этими девицами. Разве она собиралась преднамеренно чернить умершего, его отца, коллектив института, где сама работает, в конце концов, очернить своего супруга, который был другом Владимира Петровича и вместе с ним восполнял у таких же девиц, как эти, пробелы школьного образования? Я думаю, что подобных намерений у нее и в мыслях не было. Вы слышали ее отчет по хоздоговорной теме. Она многое сделала. Приятно было слышать мнение представителя завода о нашей кафедре, лично о Елене Николаевне. Я считал бы правильным, если бы Елена Николаевна принесла Петру Ивановичу и кафедре свои извинения, объяснила бы, что она была грубо дезинформирована девицами и допустила ошибку, которую в дальнейшем никогда не повторит. При этих условиях, как мне представляется, можно было бы ограничиться объявлением ей выговора. Она еще молода и в состоянии сделать правильные выводы из этого заслуженного наказания.

Бедный Сергей Анатольевич, он хотел сделать как лучше, никому не нанести ущерба, сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

Если простят, то пятно уже не отмыть. Стыдно будет смотреть людям в глаза. Ярлык склочницы останется. Все равно придется уходить из института. Густов и единомышленники ждали. Если Лаврова поторопилась, если речь в самом деле шла о репетиторстве, можно было только пожалеть, что Лаврова поддалась эмоциям и положила на бумагу домыслы, а не факты. Если же она правильно поняла девочек, то тем хуже для организаторов суда.

За окном полил тяжелый плотный дождь, он гулко стучал по железным крышам, карнизам подоконников, вдребезги разбивался об асфальт. Все ждали, что скажет Лаврова.

Аркадий Васильевич ждал вдвойне. Вариант Степичева представлялся ему идеальным. Он с надеждой взглянул на Елену.

Она медленно встала, обвела взглядом зал.

— Скажу с места… В докладной записке я ничего не выдумывала, никого порочить не собиралась. Я не написала там и половины того, что мне рассказали девушки.

Дождь хлестал по окнам аудитории.

— Их было не двое, а десять человек, и все они переписывали работу с готового решения.

Раздались негодующие возгласы приверженцев Петра Ивановича. Громче всех был пронзительный голос Степашкиной.

Петр Иванович вскочил.

— Возмутительно… Не нахожу слов… Мы не можем и минуты оставаться на одной кафедре.

Медленно поднялся Густов.

— Андрей Мартынович, прошу вести собрание в рамках устава. Не следует разрешать кое-кому недостаток доводов восполнять криком.

Столбов тяжело опустился на место.

Сел и Густов.

Крупкин охотно постучал карандашом по графину и заявил, что Елена Николаевна ведет себя непозволительно: допускает непроверенные заявления порочащего характера.

Густов усмехнулся. Радостный взгляд Андрея Мартыновича не оставлял сомнения в том, что профгрупорг доволен поворотом событий. Не он ли сам и подтолкнул Петра Ивановича к баталии?

— Продолжайте, Елена Николаевна, — сказал Крупкин. — Мы не зажимаем… Пожалуйста.

— А что же вам делать? Вы же не можете открыто отвернуться от правды. Вы же не можете сказать, что правда вам не нужна. Без нее спокойно и уютно, как было спокойно и уютно мне, пока я ее не узнала. Остается сказать, что я склочница.

Снова шум, снова карандашик Андрея Мартыновича позванивает о графин.

Потом один за другим выступили густовцы. Говорили коротко, по-деловому. По отчету Лавровой они предложили резолюцию, а вопрос о неправильном поведении Лавровой просили снять с повестки дня как неподготовленный и требующий глубокой проверки.

— А сколько можно проверять? — выкрикнула Степашкина. — Есть же их объяснения! Может, пытку им устроить?

Вступила в строй тяжелая артиллерия. Взял слово Столбов. Его глаза были обведены сталью оправы.

— Из речей Афанасия Петровича ну и всех его… — он сделал обобщающий жест рукою, — можно сделать вывод, что Елена Николаевна подала докладную по поводу непроверенных фактов. Только теперь эти факты просят проверить. Ей следовало думать, прежде чем подавать такие бумажки. А профгруппой вопрос проверен, есть официальные документы. А что у Лавровой и Густова? Ничего. Нас уводят в сторону. Я предлагаю голосовать оба предложения.

— Аргументов некруто, — съязвил Замахов.

— Я прошу оградить… — вспыхнул Петр Иванович.

Крупкин снова застучал по графину карандашом.

Голоса пересчитывали дважды. Шестнадцать человек подняли руки за то, чтобы просить ректора освободить Лаврову от работу на кафедре, и девять — против. Двое (Степичев и Лавров) воздержались.

Густовцы потерпели первое и, следовало признать, сокрушительное поражение. Афанасий Петрович боялся одного: ректор мог остановиться на проекте Степичева — и проверки не назначить и объявить Лаврову склочницей с удалением из института или без такового. Все формальные основания для этого решения у него имелись.

Не всегда хочется выносить сор из избы.

Дождь перестал. Вода шумными потоками стекала в колодцы. Асфальт блестел, отражая огни фонарей. Раздавленная и опозоренная, Лаврова брела, не обходя луж. Из мира творческой радости она попала в жестокий мир несправедливости и борьбы.

Аркадий Васильевич шел рядом, тщательно выбирая дорогу.

Когда поравнялись с яркими витринами универмага, Аркадий Васильевич, глядя на ее лиловое от лучей неона лицо, сказал:

— Добилась? Да разве в жизни что-нибудь достигается сердечными движениями? Кого ты пожалела? Кому посочувствовала? Кого хотела защитить? Они же подлецы! Они же первыми тебя и предали! И учебу не бросили, и не раскаялись. Да их маменьки, если правда то, что ты говоришь, наверное, сами и хватали Владимира за полы, умоляли помочь, пихали деньги в карман, лишь бы только он пристроил благородных девиц в институт. И ты поверила их слезам? А не лучше ли предоставить им всем быть счастливыми на тот манер, на какой они сами хотят? Не лучше ли тебе сказать ректору, что они ввели тебя в заблуждение и ты скорее жертва, чем кляузница?

Елена молчала.

В колодцы с шумом сливалась дождевая вода.

Портнов, разумеется, не мог точно знать, что тем событием, которое он ждет, станет приход делегации из института, но если существует справедливость, его труды не должны были пропасть даром. Перелом должен был наступить. И приход людей из института он воспринял как начало поворота к лучшему.

Делегация заняла все четыре стула, стоявшие в комнате.

О вчерашнем собрании Густов рассказал глуховатым голосом, в котором чувствовались подземные раскаты. По его мнению, историю с репетиторством следовало копнуть поглубже. На два штыка лопаты.

Седой тощий Козлов с едкой усмешечкой добавил, что как только его кандидатуру предложили в председатели приемной комиссии, к ректору ходил кое-кто из факультетских и просил заменить его более лояльным лицом.

«Несмотря на конкурс, при нем будет недобор», — говорили они.

Ректор успокоил их, пообещав при необходимости одернуть Козлова. Толкачи в этом году из институтских коридоров исчезли, но раза два вблизи главного корпуса Козлов видел вместе Владимира Столбова и технического секретаря приемной комиссии Степашкину. Личные отношения Столбова с этой женщиной? Нет, нет. Вы взглянете на нее и поймете, что этот мотив исключается. Чисто деловая связь.

Замахов никаких сведений не сообщил, но сам его вид, нетерпеливая подвижная поза и взгляд убеждали в том, что явился он сюда не по пустякам. В комнату залетела большая осенняя муха и неприятно гудела. Он прихлопнул ее свернутой газетой и стряхнул за окно. На следователя он посматривал взглядом, выражавшим сомнение в том, хватит ли у Портнова ума разобраться во всем этом деле.

Лаврова сидела крайней справа, почти у самого стола Кирюшатова, положив сумочку на голые коленки и выжидательно глядя на тех, с кем пришла. Ее требовалось допросить официально, с самой тщательной записью показаний. К этому Портнов и приступил, как только остальные преподаватели ушли. Говорила она, волнуясь, часто поворачиваясь то к Кирюшатову, то к Портнову и словно недоумевая, неужели можно совсем погибнуть, будучи невиноватой.

Когда стала рассказывать о том, что происходило на собрании, Портнов почувствовал гневное жжение в груди. Это чувство он знал за собой и считал его большим недостатком. Следователю полезнее быть сдержанным. Нет сомнения, Столбов ни перед чем не остановится, чтобы выставить ее из института. Она будет не один месяц ходить, пока не устроится в какую-нибудь вечернюю школу на окраине города, час езды туда и час обратно. Дорогу в другой институт Столбов ей закроет полосатым шлагбаумом.

Все будет чисто и благопристойно.

Она пришла в милицию, уверенная, что здесь ее спасут, откопают справедливость и покарают ее мучителей. Она смотрела на Портнова с наивной верой в то, что ее спасение лежит у него в кармане. Обожженная солнцем, с голыми коленками и руками в ссадинах после работы в колхозе — вся она выглядела беззащитной.

— Знает ли Аркадий Васильевич о подробностях вашего разговора с девушками? — спросил Портнов.

— Я все ему рассказываю.

Кирюшатов заерзал на стуле и с досадой взглянул на Лаврову. Столбовцы, безусловно, разделаются с ней.

Когда она уходила из милиции, она взглянула на суровые лица следователей, не обещавших ей спасения, и взгляд ее был таким просительным, что Портнов снова почувствовал жжение в груди. В эту ночь Портнов плохо спал. Медлить было нельзя, но еще опаснее было торопиться.

Подготовка к допросу то же, что подготовка к дальнему рейсу. Недосмотрел — жди аварии.

Николай Иванович поглощал сочинение Секретаревой строчку за строчкой, маленькими глотками, отвлекшись от содержания. Исследовал техническую сторону: оттенок чернил, почерк, конфигурацию запятых, поверхность клеевого слоя бумаги.

Кое-где Секретарева колебалась в правильном написании. Слово «непримиримый» она вначале написала раздельно, потом присоединила отрицание к корню тонкой черточкой.

Портнов прошел строчку от начала до конца. На полях заметил шероховатость бумаги. Сначала подумал, что подчищена клякса. Вряд ли. Шариковая ручка не оставляет клякс. Вот, кажется, еще одна шероховатость. Перевернул страницу. Здесь увидел сразу две, еле видимые, не бросающиеся в глаза подчистки на полях. Взял лупу. Вокруг одной заметил красный ореол.

В тех строчках, начало которых было отмечено подчистками, стал искать ошибки. Ими оказались в основном пропущенные запятые. Их подставили чернилами того же цвета, но дописку выдавал оттенок — более густой, чем в первоначальном тексте. На полях некогда стояли красные галочки, аккуратно кем-то удаленные.

Минут за десять до начала работы пришел Кирюшатов.

— Уж не ночевал ли ты здесь? — спросил он, глядя на стопку исписанных листков.

— Нет, не ночевал. Ты сразу открывай окно. Я тебя знаю.

Кирюшатов неторопливо подошел к окну, распахнул створки.

— Ну, похвались, что вычитал? — спросил он, пуская в сторону окна длинную струю дыма.

— Есть кое-что. Стал объяснять.

Коллега уселся на край полированного стола и внимательно разглядывал исправления и подчистит.

— Наука требует жертв. Каждая запятая — сто рублей, — сказал он. — Да, совсем забыл. Вчера, только ты ушел домой, звонила из магазина «Ткани» девчонка. Благодарила за разъяснение. Какая-то фактура поставлена на приход дважды. Недостачи в отделе нет.

«Ага, растратчица. Такой вариант совсем не исключался. Сплетницу-бухгалтершу давно следовало выставить из торга, — подумал Портнов. — Теперь директор магазина припомнит ей все».

Обыск в доме Варгузиных инспектор Семенихин начал в семь утра, застав дочь хозяйки дома. Было неловко перебирать латаное белье, открывать облезлый фанерный шкаф, ворошить стопки институтских учебников. Едва ступив на порог, он понял, что вряд ли отыщет здесь что-нибудь полезное для Портнова.

Уже в девять Семенихин с хозяйкой и дочерью были в райотделе милиции.

«Ценностей и документов, относящихся к делу, не обнаружено», — прочитал Портнов в протоколе обыска.

— Так себе живут, — уведомил Семенихин. — Вещи и мебель — старье.

Пока Портнов допрашивал дочь, мать ждала в коридоре за круглым столом.

Страх — это цемент, он придает иным такую прочность, которая выдерживает самый сильный удар. Одного взгляда на дочь было достаточно, чтобы сказать, что минута для беседы с ней теперь самая неподходящая. Вряд ли она была способна воспринимать его доводы. Портнов горячо убеждал девушку рассказать правду, но она смотрела на него испуганным взглядом.

— Нам незачем было давать подарков, я окончила школу с медалью.

— Посмотри вот на эти работы, одна твоя, другая Оли Секретаревой. Половина текста в них совпадает слово в слово. Почему?

Она молчала.

— Так почему, Наташа? Ты же отличница. Ты должна логично мыслить. Тогда я за тебя скажу: вы списывали текст с одного решения. То, что ты рассказала в колхозе Елене Николаевне, было правдой.

— Я ничего не знаю. В математике много постоянных выражений, ими пользуются все, могла и Оля.

— Ты не бойся этих тетрадей, взгляни сюда. Разве это устойчивые обороты, вроде «дано», «требуется доказать», «отсюда следует»? Ну, посмотри…

— Нам незачем было давать подарков, я окончила школу с медалью.

Из соседней школы он вызвал преподавателя математики для участия в следственном эксперименте.

Наталии Варгузиной предложили решить тот самый вариант, который достался ей на экзамене.

— На какой бумаге: в клетку или в линейку? — спросила она, раскрывая портфель.

И через сорок минут решила без единой ошибки и задачу, и два примера. Преподаватель бегло опросил ее по курсу алгебры и геометрии, предложил несколько трудных примеров, но она решила их без видимого усилия.

Портнов наспех, в нескольких строчках записал, что семьсот рублей уплачены за репетиторство, и дал подписать. Подпись ее была полудетской, с точкой в конце слова. Называется, копнул на два штыка лопаты. Мать допрашивали без всякого огня. Она повторила то, что рассказала дочь, назвала родственников, у которых занимала деньги.

— Семьдесят рублей в месяц, разве это много? Кран прикрутят, и то на бутылку требуют.

Когда тебе в глаза говорят неправду, ты не должен выходить из себя, не должен впадать в ярость и кипеть. Ты обязан ласково смотреть в подлое лицо, обходительно разговаривать с сидящим перед тобою, ты не вправе ни повысить голоса, ни сказать того, что ты думаешь об этом человеке. Ты должен ровным разборчивым почерком записывать то, что он тебе говорит, а после всего этого от тебя требуют, чтобы ты спокойно, как ни в чем не бывало продолжал работу, делая вид, что ничего не случилось.

Отпустив старшую Варгузину, Портнов встал и яростно прошелся по комнате.

— У них не следовало делать обыск, — сказал Кирюшатов.

Противно работать вдвоем в одной комнате. Весь на виду, как рыба в аквариуме.

«Уж если таких стали обирать, если таких заставили на три года залезть в долги, дальше ехать некуда», — гневно думал он.

В комнату вошел вспотевший Семенихин, которого Портнов послал в институт вызвать на допрос Ольгу Секретареву.

— Что случилось? Почему ты вернулся? — спросил Портнов.

— Увидел семейную сцену. Тот самый фитиль, ну помнишь, какого Семен при тебе вот здесь допрашивал, шушукается сейчас на троллейбусной остановке с Варгузиными. Ждал, когда они от тебя выйдут. Не привести ли их сюда?

Портнов неподвижно смотрел в окно.

— Я понял. Не надо. Сейчас нужна Ольга Секретарева.

Допросить ее хотелось прежде, чем Тягниряднов привезет в райотдел ее родителей. Взглянул на часы. В эти самые минуты в квартире Секретаревых был в разгаре обыск. Петро Тягниряднов не должен подвести. Ему приказано в поисках улик вывернуть жилье наизнанку.

Зазвонил телефон.

— Слушаю.

Кровь прихлынула к сердцу. Вызывал подполковник Окаемов.

— Не Семен? — спросил Кирюшатов.

— Да.

Коллега серьезно взглянул на Портнова.

— Ну, иди.

Портнов целую минуту стоял перед столом, пока подполковник молча глядел в окно, на старую багряную березу, вымахавшую выше кровли райотдела. Он любил смотреть на эту березу. Наконец острые, в мешочках глаза остановились на лице Портнова.

— Ты что, Николай Иванович, пылишь, как самосвал на грейдере? Ты почему партизанишь?

— То есть?

— Ты почему без санкции прокурора послал Семенихина делать обыск?

— Случай не требовал отлагательства. Это допускается.

— И что же он нашел?

— Ничего.

— Ты их допрашивал?

— Допрашивал.

— И в чем же ты их уличил?

— Пока ни в чем.

— Значит, не поймал, а ощипал? Так я тебя понимаю?

Портнов молчал.

— Ладно. А вот из Рыбтреста звонят о том же. Это как понимать? Ты послал Тягниряднова, он взял понятых из того же дома, а дом ведомственный, в нем подчиненные живут, они уже по всему тресту разнесли, а он руководитель. Ты его еще не допрашивал, еще не знаешь, какие он объяснения будет давать, не выслушал, а уже рубишь голову?

— Он подозревается в даче взятки, и ему, возможно, придется…

— Возможно. Тебе тоже, возможно, придется отвечать за нарушение законности, возможно, придется поискать работу поспокойнее, но я же с тобою сначала разбираюсь, выслушиваю, а потом буду принимать решение. Почему же ты делаешь наоборот? Я тебя хочу спросить, Портнов: есть ли теперь разница, от какой дури сын залез в петлю? Ты теперь и отца хочешь туда загнать?

Портнов молчал.

Окаемов был в форме, при всех регалиях, с тремя рядами орденских колодок.

Зазвонил телефон. Окаемов, морщась, слушал порции телефонного треска, трубку все-таки пришлось снять. Лицо его переменилось, сделалось почти ласковым, а глыбистая фигура круглее, приятнее. Он дал следователю знак удалиться.

Кирюшатов встретил Портнова ожидающим взглядом.

Николай Иванович сел на место, минуты две молчал.

— Должен известить тебя, Сергей Павлович, что Семен собирается поступить со мною круто и я не настаиваю на твоей помощи.

Кирюшатов с треском разорвал пленку свежей пачки сигарет.

— Может быть, ты сам сдрейфил? Он же не просто выгонит, он сначала убедит всех, что ты интриган и анархист, а уж потом… Не об этом ли ты подумал?

— Нет, я думаю о том, что эта стычка — только задаток, а дело впереди. В прошлом году ты правильно сказал: будь у него сын, он оставил бы ему райотдел по наследству.

Секретаревых допрашивали в разных комнатах одновременно, Портнов — Ольгу, Кирюшатов — рыбника, Семенихин — хозяйку.

Одиночный следователь обречен на неуспех: он допрашивает людей последовательно, виновный бежит к соучастнику, сговаривается с ним, уничтожает улики.

У Секретаревых эти шансы были обрезаны. Сначала обыск, потом раздельный вызов. Тягниряднов, как всегда, не подвел, откопал у Секретарееых сберегательную книжку. Семьсот рублей рыбник снял со счета одной суммой в день, когда в институте был вывешен список принятых на учебу абитуриентов, в числе которых значилась и его дочь.

Удача, как и неуспех, не приходит одна. Уж если удача явилась, она ведет за собой другую. Как сильный ход в шахматах.

Разговору с Ольгой Секретаревой предшествовал следственный эксперимент. Молоденькая женщина, преподаватель русского языка и литературы, продиктовала Ольге текст ее экзаменационной работы. Ольга не могла не повторить прежних ошибок: она не знала правил пунктуации. Вопросы преподавателя и ответы девушки были тщательно запротоколированы с одновременной записью на магнитную ленту. Тут же на глазах у девушки преподаватель сверял ошибки в диктанте с исправлениями в экзаменационной работе.

Ольга с усмешкой следила за ее карандашом. Она совсем не походила на тихую упрямую Варгузину, сидела в свободной позе, с независимым и смелым взглядом.

— В милиции можно задавать вопросы? — спросила она, как только Портнов отпустил учительницу. И не дождавшись ответа, кивнула на сочинение, на протокол и поинтересовалась, что бывает «за все это».

Она была хорошо и крепко сложена, загорела.

Портнов раскрыл кодекс, дал ей прочитать примечание к статье сто семьдесят четвертой.

«Лицо, давшее взятку, освобождается от уголовной ответственности, если в отношении его имело место вымогательство взятки или если оно добровольно заявило о случившемся».

— А мое заявление не потеряло силу?

— Это будет зависеть от тебя.

— О подчистках вам рассказала Наташа?

Портнов улыбнулся в ответ.

— Она всегда была трусихой… А экономическим я не дорожу. Я хотела идти в физкультурный.

— А почему же не пошла?

— Зачем убивать еще не старых родителей?.. Деньги нам не вернут?

Позвонил Кирюшатов и спросил, когда отходит поезд. Портнов ответил, что в 21.30, условные фразы, означавшие, что есть кое-что новое. Через минуту вошел Тягниряднов и забрал документы: сочинение и диктант Секретаревой, протокол следственного эксперимента.

Допрос ее отца Николай Иванович и Кирюшатов заканчивали вдвоем.

— Дочка отдавала за репетиторство деньги каждый месяц о конверте, — говорил он. — Поверьте, я сам их туда вкладывал. Это было восемь — десять раз.

Он постарел, седина тронула виски, он был помят ситуацией, но это был тот самый трестовский гость, которому клали в багажник пудового осетра с носом-пикой.

— Вам предъявляется ваша сберегательная книжка, откуда видно, что в день зачисления Оли в институт вы сняли со счета семьсот рублей. Полюбуйтесь. Куда вы их дели?

О том, что найдена сберегательная книжка, Секретарев не знал. Жена позвонила ему на работу и успела только сказать, что у них обыск и что понятыми пригласили соседей, как Тягниряднов вырвал у нее трубку и от себя женщину уже не отпускал.

Секретарев с работы позвонил Окаемову, но ничего важного для себя не узнал.

— Так вспомните, куда вы израсходовали эти семьсот рублей. В течение года вы денег с книжки больше не снимали.

Ответить на этот вопрос было нелегко. Рыбник стал измышлять различные варианты.

— Вы уверены в том, что супруга и дочь подтвердят ваши объяснения? Как разрешите поступить с вами, если их объяснения будут совсем иные?

Секретарев молчал.

— Бы не находите, что если десять человек, и в их числе ваша дочь, переписывают в частном доме работы с готового решения, то это не называется репетиторством и деньги, которые за это платят, нельзя считать гонораром за репетиторство? Вот фамилии семи девочек и парней. Знакомый почерк? Да, это писала Оля. Каждый из семи, говоря о себе, не забудет упомянуть, что Ольга сидела рядом с ними. Как в этом случае разрешите с вами поступить?

А вот эти подчистки, разве это репетиторство? Смотрите лучше. Не удосужились удалить с полей следы красного карандаша. Впрочем, они трудно удаляются… Так что вы скажете, Яков Григорьевич? Может быть, вы вспомните, какой у вас был по телефону разговор с Аркадием Васильевичем Лавровым третьего октября?

Об этом разговоре сообщила полчаса назад на допросе Ольга, но Портнов не назвал источника своей осведомленности. Упоминание фамилии ассистента вызвало на лице рыбника болезненную гримасу.

Портнов нажал на клавишу магнитофона, прокрутил половину ленты и включил звук. Это были показания Ольги о том, что никаких репетиторских занятий ни Лавров, ни Столбов с нею не проводили. Все свободные вечера и выходные она занималась в спортивной секции.

Портнов остановил ленту.

— Вы полагаете, что эти объяснения вашей дочери невозможно подтвердить? Да для этого необходимо всего-навсего вызвать ее тренера и девушек из секции. Впрочем, одного журнала посещения занятий будет достаточно. Я бы рекомендовал вам послушать совет того юриста, к которому вы ходили. Он сказал вам правду. Вам не следует зачеркивать единственную вашу надежду — добровольное заявление дочери. Если вы его зачеркнете, то для вас остается лишь то, что написано выше примечания.

О том, что Секретарев ходил к юристу, тоже рассказала непосредственная Ольга.

— Пока ваши показания не записаны и не стали документом, уничтожающим вашу причастность к заявлению дочери, торопитесь.

— А мне разрешат сначала ознакомиться с тем, что написала супруга?

— Вы получите такую возможность, только став обвиняемым. Они пользуются в конце следствия правом прочитать все материалы дела. Вам, по-видимому, не следует ждать такой возможности.

— Вы сразу сообщите на работу?

— Не надо мерить палочкой: глубоко ли, не утонешь ли? Если вы присоединяетесь к заявлению, скажите, если нет — мы запишем ваши показания.

Секретарев взял лист бумаги, шариковую ручку.

За Варгузиными инспектору уголовного розыска Семенихину пришлось ехать еще раз. Мать и дочь рассказали ему все по дороге. Лейтенант с улыбкой приводил им такие подробности, что у них уже не оставалось сомнения в том, что в милиции все знают. Они поняли, что арестовывать их не собираются.

В райотделе их показания были записаны на магнитофон.

Секретарев, а вслед за ним Варгузина-старшая показами в присутствии понятых места, где вручали Владимиру Петровичу плату за гарантию. Эксперт заснял оба выезда на цветную пленку.

Секретарев вышагивал к садовой скамейке, где отдавал деньги, важно, с достоинством, Варгузина шла к помещению тира виновато, бочком, не поднимая глаз. Супруга Секретарева призналась лишь после того, как прочитала показания мужа. Такой змеи Портнов еще не видел. Одна желчь.

— Напрасно из-за чепухи столько шума, все так делают, — сказала она, подписывая протокол, который начинался с наглой фразы о том, что подать заявление порекомендовали дочери она с мужем.

Вечером из райотдела следователи, инспектор и участковый вышли вместе.

— Ну и поговорил ты с ним, — сказал Кирюшатов.

— Ничего, еще спохватится.

— Поздно, — сказал Семенихин, сдерживая быстрый пружинистый шаг. Коллеги шли для него слишком медленно. — Рыбник поставлен теперь на шурупы.

— Не спеши, коза, все волки твои будут, — усмехнулся Тягниряднов. — Хорошо, что Семен на коллегии.

Утром Портнов представил Окаемову объяснение.

— И что же ты написал? — проговорил подполковник, надевая круглые очки. — Я так и знал: ничего, значит, не нарушал, все делаешь правильно. Уведомление прокурору, значит, выслал. Вот что, Портнов: сдай материал по институту Костромину. Наша работа — пахота, а ты слишком резвый, и плуг разобьешь, и себе ноги переломаешь.

— А дело швейников?

— Им занимайся. Твоя волокита никому не нужна. Вот закончишь, тогда и разберемся, почему ты дело пять месяцев тянешь, почему только на пятом месяце ревизию по заводу назначил. А где же ты, корифей, раньше был? Ты за пять месяцев больше жалованья получил, чем эти жулики украли. Такие волокитчики, как ты, — они для казны накладней шелковниковых. Что ты смотришь на меня, как будто у меня что-то расстегнуто?

— Вам показалось, Семен Семенович. Можно идти?

— Иди.

Кирюшатов уехал в лабораторию за актом дактилоскопической экспертизы по делу Безменова, обещал быстро вернуться, но задерживался. Портов собрал бумаги в папку и отправился в прокуратуру. Шел главной улицей. Пойма внизу уже очистилась от белого тумана. Город на том берегу уже не казался невесомым, четкость кирпичных форм резала глаз, голые песчаные пляжи тянулись вдоль берега унылой желтой каймой, по дамбе от берега до берега двигался конвейер машин. В этой ленте не было поломок и заторов. Аварии были только у него.

Портнов остановился у гранитного парапета. Никакой загадочности и неясности. Все беспощадно отчетливо. Словно распахнулась завеса жизни и открыла ему горький смысл бытия: жизнь — неоглядное поле стычек, в одном месте побеждает правое, в другом виноватое, и побеждает порой не на один день; подлецы проигрывают только в конечном соотношении побед и поражений, уходят в норы, дают новые штаммы и разновидности, могущие некоторое время существовать в неблагоприятной среде, и существовать отнюдь не тихо, а отращивают когти и зубы, и никто не даст ему вексель, что Семен не сожрет его вместе с ботинками. Ну что ж, как говорится: и что положено кому… Окаемов не увидит его спины.

Получив у заместителя прокурора санкцию на обыск, Портнов вернулся в райотдел и, к своему удивлению, столкнулся в коридоре с ассистентом Лавровой. Она ждала его. Вошли в кабинет.

— Присаживайтесь. У вас что-нибудь срочное?

— Срочного уже ничего нет. Из института меня уволили, спешить некуда.

Одну уволили, другой ждет, когда его уволят. Союз побитых. Впрочем, Лаврова как будто не очень упала духом.

— Я хотела вам сказать… Возможно, пригодится при разбирательстве.

Ни жалоб, ни упреков. Это хорошо. И вдруг посмотрела на него грустными темными глазами.

— У вас тоже неприятности? Аркадий Васильевич предупредил, что скоро вам будет дело только до самого себя.

— Вы ему по-прежнему рассказываете о ваших визитах сюда?

— Он ушел от меня. Кто станет жить со склочницей?

Она, пожалуй, пришла узнать, не скис ли Портнов, на кого она возложила все свои надежды, выяснить, с тем ли она связалась, тому ли целый час рассказывала о самом больном, что было на душе, или Портнову теперь дело до самого себя и ее ловкий муж прав.

— Оля мне все рассказала о разговоре с вами, о диктанте. Я, собственно, пришла… Оля была у Столбовых, когда Петр Иванович с женою отдыхали на юге, Володя предупредил ее, к какому из трех экзаменаторов подходить на устном. Она передала ему за устный две купюры по пятьдесят рублей, это помимо тех семисот, завернула в листок, вырванный из общей тетради.

Пострадали в свалке пока только двое: Портнов и эта смуглая женщина в куцем платье. Они лучше, чем все, понимают друг друга, хотя почти незнакомы. Они теперь как две шестеренки, которые должны входить зубцами друг в друга, чтобы двигатель работал мощно, без перебоев. Только тогда машина не сорвется с крутого подъема и не покатится вниз, переворачиваясь через кабину.

— Когда Оля уходила, то видела в зеркале, как он вытащил купюры, а пакетик сунул в альбом с фотографиями. Альбом положил в нижний ящик книжного шкафа.

— А вы не поинтересовались, где теперь общая тетрадь? — живо спросил Портнов.

— Та, откуда вырвала?.. Не спросила. Но я могу узнать. Это нужно сейчас же?

Ее не надо ни о чем просить. Она все отлично понимает. Следователь кивком головы подтвердил: сейчас же. Она молча встала и ушла. Когда нужно действовать, не следует болтать.

Вернулась Лаврова в одиннадцать, а почти вслед за нею вошли веселые Кирюшатов и Семенихин. Заключение экспертизы оказалось дельным. Отпечатки пальцев еще с трех нераскрытых краж совпали с отпечатками Безменова.

— Семен вызывал? — неожиданно спросил Сергей Павлович, взглянув на Портнова.

Тот кивнул.

— Я так и подумал.

Посмотрев на Лаврову, Кирюшатов умолк.

— Я принесла то, что вы просили, — сказала она, сделав вид, что не поняла значения взгляда хмурого следователя, и положила на стол перед Портновым общую тетрадь, куда Секретарева Ольга записывала лекции по экономической географии.

— Пригласи из очереди в паспортном столе двух понятых, — сказал Николай Иванович инспектору.

Семенихин привел двух ребят ростом не ниже Портнова. Им объяснили цель вызова. Портнов раскрыл тетрадь на самой середине. Как он и предполагал, под скрепками остались два маленьких кусочка бумаги. Когда вырывают двойной лист, они почти всегда остаются.

Лаврова с любопытством взглянула на Портнова косо разрезанными глазами.

— Шкаф в комнате Владимира Петровича сразу направо, — сказала она.

— Если вас заинтересует… Наташа Варгузина спрашивала у Тони Шелковниковой свою работу по математике, ту, которую переделала у Тани дома, Ее вариант решения был немного длиннее, но тоже правильный. Хочет показать в институте, если будут исключать. Ей обидно. Говорит, что мать понаслушалась разговоров о том, что на экзаменах режут, и сгоряча побежала к Олиной матери, а та и посоветовала: дескать, есть знакомый.

Лаврова, пожалуй, дурно спит. Лицо несвежее и взгляд тревожный и усталый.

— Таня Шелковникова отнекивалась, говорила, что все тетрадки сожгла, а когда Наташа расплакалась, сказала: «Ладно, поищу, только надо далеко ехать».

Николай Иванович впился взглядом в смуглое худое лицо. Кирюшатов и Семенихин тоже подошли поближе.

— Вы не полюбопытствовали, это в черте города или нет? — спросил Портнов.

— Разве Таня скажет?.. Но Наташа не отступится. Ей тетрадь нужна.

— Не вы ли ей подсказали просить у Татьяны тетрадь?

— А разве не следовало?

«Дорогая моя голоногая женщина, да этой уловке не было бы цены, явись ты с нею пораньше», — подумал Портнов.

— Следовало, да еще как следовало, — проговорил Кирюшатов.

Когда оба следователя и инспектор остались одни, Кирюшатов спросил:

— И что же Семен?

Николай Иванович отодвинул в сторону тетрадь по экономической географии и положил на стопку протоколов, уложенных в станок для подшивки.

— Готовлю сдавать дело Костромину.

— Он совсем тебя?..

— Нет, приказал передать только материалы на Столбова. А закончу с Шелковниковыми… тогда, наверное, совсем.

— Пуга-а-ет. Если материал на Володьку отдашь, он потом не тронет.

— Вот ты где, а я тебя по всему райотделу ищу, — сказал участковый Тягниряднов, распахивая дверь кабинета. Его хитрая фуражка была сдвинута на затылок. Искал он Семенихина. Были новости по делу Безменова. Заметив невеселые лица следователей и инспектора, посерьезнел.

Кирюшатов повторил свою мысль о том, что Семен в драку не полезет.

— Не полезет? Ты, Сергей Павлович, сюда попозже пришел, а я с ним вместе еще березу во дворе сажал. Он без дела не пугает. Он вышибет Николая Ивановича сразу, как только будет поставлена точка в обвинительном заключении. Внесу вопрос на бюро, а не поможет — на общее собрание.

— Может, подождать? — сказал Кирюшатов.

— Ждать? Он не ждет. Дело уже забрал и, наверно, рапорт в управление готовит. Захожу сейчас, они шушукаются с Костей. Увидели, сразу замолчали. Ты помнишь, как он Клочко выгнал? Вот так же все ждали. Довольно. С этого леща пора поскрести чешую. Как твои минские, не струхнут?

Семенихин сказал, что Васютин и Поливанов не струхнут.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спросил участковый, поворачиваясь к Портнову.

— Буду ехать, пока бак не станет сухим: выемка в доме Столбова — раз, обыск у Шелковникова в доме и на даче — два, а потом допрос тех, кого назвали девочки, их семь человек и по двое родителей у каждого, всего двадцать один человек.

— Не успеешь.

— Не успею.

— А как ты выйдешь из положения? Дела уже у тебя нет, следственные действия может выполнять только Костромин.

— С этой стороны я чист. Где переделывали работы? В квартире Шелковникова. Я расследую какое дело? Шелковникова. Почему я не вправе разобраться в нем сполна? В чем ты видишь нарушение норм процесса?

В дом швейника ввалились толпой: два следователя, двое понятых, двое дружинников.

Супруга Павла Петровича стала насмешливо распахивать перед гостями двери комнат, шкафов, даже кухонного стола и холодильника. Следователь Кирюшатов вытер о мокрую тряпку ноги, молча обошел весь дом, аккуратно закрыв распахнутые двери и дверцы.

Начали с просторной кладовой, расположенной слева по входу в коридор. Вещи снимали с полок, гвоздей, вешалок и тщательно осматривали. Простукивали стены, чтобы выявить пустоты. Хозяйка, сложив руки на груди, с усмешкой наблюдала за милицейскими хлопотами.

Домработница с высоты своего двухметрового роста следила за действиями пришедших злым взглядом. Валили в кучу то, что она развешивала и раскладывала, может быть, целую неделю.

— Ну и монумент, — шепнул Кирюшатов Николаю Ивановичу.

Сняли с дубовой вешалки старые пальто и пиджаки.

— Сними и вешалку, — сказал он.

Портнов снял тяжеленную вешалку и опустил на пол. Железные костыли, какими крепят шпалы, были вбиты в дубовую доску в два ряда и окрашены серой масляной краской.

«Век собирался жить», — подумал Портнов.

Хозяйка продолжала стоять в гордой позе.

Потом осмотрели плинтусы. Следов отрыва не было.

Чтобы освободить для осмотра участок пола у двери, вытащили наиболее громоздкие вещи в коридор. Портнов взял вешалку за один из костылей и швырнул через порог на ящик со слесарными инструментами. Костыли звякнули о край тисков, дубовая вешалка отлетела в сторону и упала на пол, перевернувшись вверх зубьями. Хозяйка негодующе взглянула на него и отвернулась.

Но Портнов не отвернулся.

Он осторожно подошел к вешалке и стал разглядывать костыль. На нем блестела желтая ссадина. Вытащил из ящика с инструментом напильник и тронул вполсилы поверхность крашеного металла. Напильник оставил на мягком зубе сверкающий желтый след.

Молча повернулся к хозяйке. Она смотрела на него неподвижными глазами. Портнов еще никогда не видел, чтобы человек мог в одно мгновение так перемениться: страх — застывший, каменный, непроизвольный — был на ее лице. Не столько цвет металла, сколько он, этот страх, сказал Портнову, что, не начав обыска, он, по-видимому, нашел то, что искал.

Рослая домработница с туповатым недоумением смотрела на хозяйку.

— Понятые, прошу подойти, — сказал громко Портнов, чувствуя, как стеснило грудь.

«Только без суеты», — подумал он.

Его обступили понятые, дружинники, Кирюшатов.

— Мне представляется, — сказал хриплым голосом Портнов, — что вот эти клинья могут иметь значение для дела.

Взял из ящика топор, поставил на широком пороге торцом вешалку и двумя сильными и точными ударами расколол доску по линии зубьев. Без труда вывернул костыли и пересчитал: десять. Каждому из присутствующих по очереди показал цвет металла в том месте, где краска была стерта. Кирюшатов внимательно разглядывал костыль с блестящей желтой полосой от напильника. Подержал на ладони. Граммов двести, не меньше.

— Такая же вешалка в прихожей, — сказал он. Уродливая вешалка в прихожей напротив большого овального зеркала задела его взгляд сразу, но не дала толчка цепочке мыслей. Портнову всегда везло больше, чем ему.

Вешалку из прихожей вынесли в коридор и повторили с ней прежнюю процедуру. Клиньев оказалось восемь, по четыре в два ряда. Потом на каждом из восемнадцати методически сдирали напильником полосу краски, чтобы удостовериться, все ли они из желтого металла. Дружинник нашел в гараже бутылку с растворителем и быстро оттер на одном из костылей грязную серую краску.

Все неотрывно следили за его пальцами. Наконец он протер костыль носовым платком. На грубой мозолистой ладони, сверкая в мягких осенних лучах, лежал желтый слиток.

Вот откуда у Шелковникова чувство превосходства над людьми, ощущение непоколебимости и достоинства, вот почему он поглядывал на Портнова с жалостью!

Была причина.

Показать дачу Шелковникова могла Людмила Александровна Крупкина, но участковый инспектор Тягниряднов не застал ее дома. Супруг сказал, что она по некоторым обстоятельствам временного характера живет в квартире отца, адрес которого охотно сообщил. Даже весьма охотно.

— Да что вы спешите? Вы бы зашли, — сказал он. — Мы все очень ждем от следственных органов новостей. Институт, можно сказать, гудит, как улей. Посидели бы, армянского бы по стопочке… Полчаса — не время.

— Поехал я, Андрей Мартынович. Выпил бы с удовольствием с таким приятным и ученым человеком, но только начнешь — и бросать надо. Одно расстройство. Но, как говорится, гора с горой… может, и свидимся.

Надел белую каску и пошел по ступеням вниз.

Людмилу Александровну он застал за стопкой курсовых работ. Она поднялась из-за стола ему навстречу. Была заметна округлость талии.

— Проходите, пожалуйста.

Узнав причину визита, молча сменила шлепанцы на туфли, надела плащ и вышла вслед за участковым.

— Если торопитесь, можете ехать быстрее, — сказала она, когда мотоцикл выехал на Загородное шоссе.

Тягниряднов действительно торопился. Полчаса назад автобусом уехала в сады Татьяна Шелковникова. Нужно было опередить ее или, по крайней мере, застать, на даче.

— Я знаю короткую дорогу, — сказала Крупкина. — Через кукурузное поле.

— А вам не повредит?

— Дорога там накатана. Приходилось ездить на мотороллере.

Спешил Тягниряднов не напрасно. Когда подъехали к дому Шелковниковых, калитка сада была открыта.

— Позовите соседей, а я буду ждать их там, — сказал он спутнице и трусцой двинулся по асфальтированной дорожке за угол дома: вход был со двора.

Татьяну Шелковникову он увидел в коридоре у раскрытой крышки погреба, она только что вытащила оттуда корзину с яблоками и разглядывала, нет ли порченых.

— Добрый день, молодая хозяйка, не тяжеловато ли будет мести до остановки автобуса?

Татьяна взглянула на него исподлобья и, не ответив, взяла корзину и понесла на улицу к калитке. Участковый вышел вслед за нею.

— Вот здесь мы и постоим, подождем, пока еще кое-кто подойдет. Дождик, думаю, ради такого случая потерпит.

Он встал на дорожке лицом к калитке и загородил Татьяне обратный путь. Она взяла яблоко и молча стала обтирать полою пестрого халата.

Участковый тем временем разглядывал дом, насколько позволяла позиция. Это был не садовый домик, а капитальное, с толстыми стенами сооружение из кирпичи, с балконом и верандой, Окна на южную сторону были закрыты решетчатыми стадиями. В стене недоставало амбразуры, чтобы сооружение походило на долговременную огневую точку. Рядом с калиткой были сваренные из листов железа ворота для проезда автомашины. Кирпичный гараж располагался у границы с соседним участком. Подъезд к нему был заасфальтирован. Посреди сада стояла беседка, обвитая неукрывным виноградом. Осенний сад поредел и пожелтел, земли и дорожки были усыпаны листьями.

Тягниряднов не опоздал. Теперь нужно только хорошенько поискать. Ищут не руками, а головой. Если эта ящерица явилась сюда за тетрадкой, у нее должна быть сумочка. Впрочем, не стоит гадать. Может быть, они лежат где-нибудь на самом виду, а он будет напрасно ломать голову.

Когда пришли понятые, а с ними вошла и Людмила Александровне Крупкина, дочь Шелковникова сверкнула взглядом и хотела что-то сказать, но удержалась.

За полчаса Тягниряднов произвел полный осмотр дома, но тетрадой не обнаружил. Но если они здесь, он все равно их найдет, будь они замурованы хоть в самый фундамент.

— Вы пришли с сумочкой? — спросил он Татьяну.

— Нет.

— Тогда выложите из корзины яблоки.

— Выкладывайте сами. Я в милиции не работаю.

Участковый с прищуром взглянул на нее и неторопливо, чтобы не побить, стал выкладывать на пушистую ковровую дорожку крупную желтую антоновку.

— С яблоками пирог хорош, — сказал он. — Особенно с антоновкой. — Засунул руку на дно. — А вот с бумажной начинкой пирог ни к черту, — продолжал он, извлекая из-под яблок тетрадь. — А теперь давайте ознакомимся: обложка снимается — раз, на первом листе цифра и буква — два, шифр, значит; в тетради оценка — это три; на листах угловой штамп института — четыре; на обложке фамилия: Варгузина Наташа — пять.

Крупкина взяла в руки тетрадь, полистала, губы ее дрогнули.

— Что же ты с Володей-то сделала?

Татьяна презрительно отвернулась.

— Из института тетрадочка? — спросил участковый.

— Милиции виднее.

— Это верно. Нам виднее. У нас нос длиннее. Теперь искать веселей. Теперь долговременную точку можно по кирпичу разобрать.

Внимательно осмотрел стены в комнатах, снял ковер, прощупал обои под ним. Обои во всем доме были равномерно выцветшие. Принялся за осмотр полов. Толстый линолеум был наклеен на мастику прочно, без единой морщины. Перешел к потолкам. Важна система. Нельзя перескакивать с одного на другое. Вслед за потолками он осмотрит мебель: кресла, стулья, кровати. После мебели балкон и чердак.

Татьяна с хрустом откусила кусок от большой антоновки, которую держала в руке острыми длинными пальцами.

Потолок был хорошо оштукатурен и ровно побелен, нигде ни сучка, ни задоринки. Ладно. Тем лучше. Потом была с пристрастием ощупана мебель, осмотрен сундук со старой обувью. Ботинки, сапоги, туфли пришлось выкладывать на пол, чтобы посмотреть, нет ли искомого на дне.

— А сапоги-то яловые, давно таких в магазинах не видел, — проговорил участковый, извлекая из сундука новые мужские сапоги.

Засунул руку в один.

— А вот подкладочка у них бумажная.

Вытащил скатанные трубкой тетради. Посчитал: пять. Засунул руку в другой сапог.

— Удивительно, тоже есть. Посчитал: четыре.

Быстро перебрал тетради. Есть и знакомые. Секретарева Ольга. А эта?.. Никто из присутствующих не знал, как гулко стукнуло в груди старшего лейтенанта Тягниряднова. Стал перелистывать тетрадь. Шифр Ю-18. Задача не решена. Два примера из трех тоже. Оценка два балла. «Экзаменационная работа по математике Окаемовой Светланы».

Светланы Семеновны. Она будет экономистом, а то, глядишь, и птицей покрупнее. Друзей у подполковника навалом. А тот, чье место она заняла, скоро утешится. Мало ли что мы забираем себе в голову, когда молоды. Иной на перекрестке с жезлом стоит, а он, может, несостоявшийся Ломоносов. Зато другой как на дрожжах подымается. Вроде Семена. От постового до начальника отдела. Двести человек под рукою. Мог бы и повыше залезть, осиль поглубже науку. Хитер, а наука не далась. Но он не упал духом. У другого, смотришь, много мыслей, а у этого поменьше, зато все прямые и крепкие, как дубы. Не расшатаешь. Что задумал, то сделает.

По крыше дома застучал дождь. В дождливую погоду у Тягниряднова все ладится… А супругу Андрея Мартыновича он укутает в свой зеленый плащ, никакой ливень до нее не доберется.

Участковый инспектор и Крупкина возвращались в город, когда осенний дождь вошел в силу и часто поливал сады, кукурузное поле, проселочную дорогу. Мотоцикл успел вырваться на асфальт до того, как дорога совсем раскисла.

Семен Семенович Окаемов сидел за столом, глядя на то, как осенний дождь, не уставая, теребит пожелтевшую листву березы. Капитан Голубничий читал вслух рапорт:

— «Направляю в распоряжение отдела кадров следователя ст. лейтенанта Портнова Н. И.

Дальнейшее использование его в этой должности во вверенном мне отделе считаю невозможным по следующим причинам.

Тов. Портнов Н. И. не обеспечивает расследования той категории дел, которая поручена ему: грубо нарушает сроки следствия, допускает отступления от процессуального закона, обыски не во всех случаях производит с санкции прокурора, поручает проведение ответственных действий второстепенным лицам без согласия их непосредственных начальников, не выполняет моих указаний, направленных на устранение волокиты.

Личные качества тов. Портнова Н. И. делают невозможным использование его в райотделе в другой должности. Он конфликтен, организовал в коллективе группу, которая противопоставляет себя руководителям РОВД.

Изъятые у тов. Портнова Н. И. уголовные дела мною переданы в производство начальника следственного отделения капитана Костромина В. Г.».

Семен Семенович надел круглые очки и неторопливо, с остановками стал сам читать документ, двигая губами.

— Составил ты ловко, — сказал он наконец. — Все тут вроде есть.

Но брать в руки перо не торопился и этим злил Голубничего. Вариант был третьим. На составление рапорта ухлопано два часа, подпирали срочные дела, а подполковник ходил вокруг документа, точно кот вокруг горячей гречневой каши.

— Письмо, Семен Семенович, звучит веско, — сказал Голубничий. — А главное — оно справедливо. Пока мы сидим… Сами знаете, они мотаются по городу. Или подписывать, или…

— Вот что, Голубничий, не спихивай меня с бугра. Я сам уступлю тебе кресло. Не торопись, как голый в баню.

Капитан Голубничий всплеснул руками:

— Да что вы, Семен Семенович. У меня и в мыслях…

— Ну вот и хорошо, что я ошибся. А с бумагой давай повременим. Они, милок, вопрос заколачивают. Сначала, говорят, на бюро рассмотрим. Поправим. А кого поправят? Ты вот тут сидишь, а он, говорят, целую сумку золота припер. Весь райотдел смотреть ходит. А где же твой розыск-то был? Без всякой твоей розыскной работы нашли. Поехали вдвоем с Кирюшатовым — и пожалуйста.

— Понял, Семен Семенович. Разрешите идти?

— Иди… Постой. Поезжай сразу в столовую станкостроительного, там буфет обворовали. Да погляди хорошенько, не симуляция ли? Не изнутри ли доска выбита?

— Хорошо, Семен Семенович.

— Там буфетчица шельма, из ресторана ее на низ спустили.

— Понял, Семен Семенович.

Когда за Голубничим закрылась дверь, подполковник грузно встал, подошел к окну.

Сколько лет жили в райотделе тихо. Поругаются и помирятся, а если понизят кого, останется в дежурных или в инспекторах охраны. А кто такой Портнов? Тут ему все чужое. И береза, которая вымахала из тоненького саженца выше кровли, и эти флигеля, и канареечные машины. Он думает, что все перекосы в жизни от плохих людей, стоит только заменить порченого хорошим — и сразу благодать. Лежи да поглядывай, чтобы новый не испортился. А новый, такой, как Голубничий, будет, значит, лучше прежнего… А потом, хоть бы дорожил службой. А то прет, как носорог, напролом. Развелось таких — туча, ни интеллигент, ни рабочий, а черт знает что. Нарезает гайки, а разные книги читает и в газеты пишет. Но от кого Окаемов не ожидал подножки, это от Тягниряднова. Этот свой, а разошлись, как муравьи на встречной тропе. А сколько с ним вместе дел раскрыто, сколько горячего до слез хвачено, а идет врукопашную. И ведь ударит. Как штыком пригвоздит, глазом не моргнет.

Виноват во всем сам Окаемов. Слишком много умников понабрал, с вострой мордой. Подал два года назад Портнов рапорт на уход, а на нем бы визу: «Согласен». Брали Тягниряднова в УВД, а на бумаге бы наискосок: «Согласен». Сманивали Кирюшатова в прокуратуру, а ему бы хорошую характеристику да зеленую улицу. А теперь они в одной связке идут, а за ними и безмозглые молокососы, вроде минских.

Затрещал телефон. Окаемов с неприязнью подошел к аппарату. Звонил из института преподаватель Лавров. Начал петлять вокруг да около.

— Ты брось свои фигли-мигли, — сказал подполковник. — Говори, что случилось.

Выслушав ответ, положил трубку на рычаг и долго сидел, не снимая с нее тяжелой ладони. Глядел на пелену дождя за окном. Пока он тут с Голубничим сочинял бумажки, его обложили со всех сторон, как волка, и стояли на изготовку на номерах. Тягниряднов нашел на даче девять тетрадей, и среди них тетрадь дочери Окаемова. Подполковник почувствовал острую жалость к себе, словно увидел конец пути, глубокий обрыв перед самым носом.

Вызвал заместителя и сказал, что поедет домой, полежит.

Минут через десять шофер высадил его у сырого грустного дома, среди луж, заполнявших выкрошенный тротуар. Да, он не успел не только ударить, не успел размахнуться. Тяжело поднялся по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж, держась за вытертые перила. Через дверь слышалась громкая музыка. Дочь гоняла пластинки. Если звонить, не услышит. Открыл дверь ключом.

Обсуждать будут на бюро райкома те самые люди, с которыми он многие годы был знаком. Одни будут разглядывать, другие отводить глаза. И все оттого, что он не успел ударить первым.

Музыка пронзала уши, пока он не подошел и молча не выключил звук. Вернулся в свою комнату, не обращая внимания на то, что мгла продолжала царапать безголосую пластинку. Наверное, от музыки у него началась такая боль в висках и так стало плохо с сердцем, что он около часа лежал с компрессом на голове и после выпитого лекарства думал только о головной боли и о том, чтобы она прошла. И когда она стала проходить и голова была слабая, но чистая от тех мыслей, которые тревожили его, он поправил уже согревшийся компресс и вдруг подумал, что вся эта война, лавирование, засады — все они ничто по сравнению с тем, что сейчас могло случиться с ним и что еще не совсем прошло. И в конце концов, если кто-нибудь и придет на его место, то, может быть, это как раз то самое, что ему нужно и чего он пытается избежать.

От минутного облегчения в мыслях ему стало хорошо, и он бездумно глядел в белый потолок. Потом закрыл глаза. Когда пришла жена, он, изнуренный, спал. Она осторожно сняла с его головы ставший сухим компресс.

Профессор Столбов придирчиво разглядывал постановление. Это был другой человек, совсем не тот, какого следователь видел при первой встрече. Теперь он был уверен в себе и сухо вежлив. Кабинетный костюм с пестрыми отворотами, мягкая рубашка без галстука, домашние туфли — все было на нем свежо и добротно. Белая копна волос благородно венчала большой лоб.

Подпись о том, что ознакомился с документом, профессор поставить не пожелал. Он выразил протест против милицейского налета и заявил, что будет жаловаться в надлежащие инстанции.

Портнов вошел с понятыми и Секретаревой Ольгой в комнату, где прежде жил сын профессора. Девушка показала ящик, куда Владимир Петрович положил альбом. Портнов выдвинул ящик. Альбом лежал сверху, как будто недавно был убран туда. Портнов стал медленно перелистывать толстые страницы со вставленными в прорези фотокарточками. Одна… Другая… Третья…

Двойной лист из общей тетради лежал между четвертой и пятой страницами.

— Этот? — спросил Портнов Ольгу. Спросил, чтобы разрядить волнение, владевшее им. Он и без ее ответа понял, что листок был тот самый, с двумя выщерблинами на линии сгиба. Кусочки остались в тетради. Экспертиза без труда даст заключение, что листок и обрывки составляли единое целое.

Портнов «Зенитом» сделал снимок открытого ящика, потом отдельно альбома с тетрадным листом. Вся процедура заняла менее четверти часа. Хлестко, словно точный выстрел в тире. Он заметил: удачи и неудачи находят полосой, вперемешку бывают редко.

Протокол Петр Иванович подписал с неохотой. Поднимая глаза от документа, встретился взглядом с Портновым.

Посмотрели друг на друга, словно обменялись ударами клинков.

Очень кстати, что Лавров перешел жить к родителям. Обыскивать жилье союзницы Портнов не смог бы. Родители ассистента, зубные врачи, занимали три комнаты в доме с мемориальной доской у парадного. Здание охранялось как памятник архитектуры восемнадцатого века. Тягниряднов сказал, что особняк принадлежал какому-то графу, имевшему в степи конные заводы. Достопримечательностью дома был восьмидесятилетний старик, племянник графа, живший в запущенной комнатушке на первом этаже. Он ходил, двигая ногами, которые не сгибались в коленях. Живой экспонат без пояснительной надписи.

В квартире врачей Лавровых была стерильная чистота. Тускло сверкал наборный паркет, большие окна, выходившие на балкон, были тщательно промыты. Через нежный тюль мягко сочился свет.

В комнате Аркадия Васильевича было тихо и уютно.

Старший лейтенант Портнов начал с того, что предложил ассистенту выложить на стол содержимое карманов. Неприятная процедура как для того, кто ищет, так и для обыскиваемого.

Аркадий Васильевич дрожащими руками выложил на ослепительно белую скатерть кожаный складник, расческу и носовой платок.

— Все?

Ассистент кивнул, но как-то неуверенно. Портнов тронул у него на груди костюм и почувствовал во внутреннем кармане что-то твердое. Строго взглянул на Лаврова. Тот покраснел и вытащил из кармана записную книжку.

С нее и начал Портнов. Листки выпадали. Пришлось перекладывать каждый отдельно. В середине лежал измятый гофрированный листок, позднее расправленный и сложенный вдвое.

«Отец, они загнали меня в угол. Они — это мать и дочь. Фамилия их тебе ничего не скажет. Либо женись, либо сядешь. За что — тебе расскажет Аркадий. У них есть улики. Они ходили к юристу, и тот заверил их, что если они заявят на меня, им самим ничто не угрожает. Есть такой закон, который прощает «осознавших». Жениться на такой я не хотел. У меня была Людмила, единственная женщина, кому от меня ничего не надо. Носить Полифему в казенный дом передачи или самому сидеть не входило в мои планы. Опозорить себя? Вряд ли тебе это понравилось бы. Помоги Людмиле воспитать нашего ребенка. Может быть, родится сын. Да, об Аркадии. Он мне «бескорыстно» помогал, надеясь с твоей помощью двинуться в доценты. Он слишком много знает. Придется помочь. Записку сожги. Целую. Владимир».

Ровно в четыре старший лейтенант Портнов вышел из особняка, построенного в восемнадцатом веке, и скоро влился в толпу на главной улице.

После дождя небо прояснилось и даже выглянуло нежаркое низкое солнце. Оно висело над самыми крышами, готовясь спрятаться за дома. Улицы были заполнены людьми. Спрессованное людское бытие находилось в привычном движении. Свершался вечерний цикл. Внизу, далеко-далеко, на самом краю города, смутно высились громадные скелеты начатых высотных сооружений.

Прежде Портнов часто всматривался а них, с досадой отмечая, что обрастают стенами они медленно. Они всякий раз напоминали ему, как далек от завершенности его собственный труд.

Но была бы надежна арматура. Рано или поздно мясом она обрастет. Все дело в ней. Она необходима и зданию, и человеку.

А тех, кто подкапывается под арматуру жизни, нужно встречать прямым в голову. Глядя на столбовых, шелковниковых, окаемовых, не скажешь, что они расшатывают арматуру. Боже сохрани! У них этого и в мыслях нет. Им хочется всего-навсего оттяпать пожирнее кусочек, хочется, чтобы на каждого из них работало по пяти колхозников. Больше ничего. На устои они не покушаются. Они милые, безобидные. Пока не приблизишься к их добыче. А стоит приблизиться — они открывают пасть, полную зубов. Но теперь они Портнова не сожрут. Теперь в руках у него и его друзей по райотделу и институту тяжелая дубина. И он посмотрит, сколь крепки у них кости.

На службу Портнов возвращался пешком, тщательно обдумывая план действий: и своих собственных, и ребят в райотделе, и густовцев в институте.

Предстояла решающая схватка.