Глава 2. Духан над Курой.

Он ушёл с приёма и долго брёл по ночному Тифлису, пока ноги сами не вынесли его к шумящей Куре.

Вечер опустился на город, укутав его душной прохладой. Полутёмный, прокуренный духан расположился на деревянной веранде, нависшей прямо над ревущей внизу рекой. Вокруг сидели колоритные местные жители: пьяные кинто в своих лихих картузах, старые грузины с огромными рогами для вина, усталые извозчики. Пахло шашлычным дымом, дешёвым кислым вином и речной сыростью. Недавно смолкли зурна и доули — местные музыканты ушли на перерыв.

Главный герой сидел на низком табурете в самом углу веранды. Он был измотан, опустошён после тяжёлого дня и изнурительного конфликта с князем Орбелиани. Сейчас он казался себе нищим и бесконечно бедным, у него не осталось сил никого удивлять. Он просто взял в руки старую скрипку — исключительно для себя, чтобы хоть как-то успокоить натянутые до предела нервы.

Он прикрыл глаза, коснулся смычком струн и начал тихо, почти невесомо играть.

Из-под смычка полилась пронзительная, глубокая неоклассика Людовико Эйнауди, плавно переходящая в разрывающую душу тему Джона Уильямса из «Списка Шиндлера». Эта музыка не подчинялась законам гармонии девятнадцатого века. В ней не было академической чопорности, зато было столько чистой, осязаемой тоски человека, потерявшего свой век, что воздух на веранде будто загустел.

И вокруг начали затихать люди.

Сначала умолкли цимбалы в руках захмелевшего лабуха. Шумные, разгорячённые спором кинто вдруг замерли с открытыми ртами. Старый седой грузин в глубине веранды так и не поднёс к губам тяжёлый рог, до краёв налитый тёмным вином — рука старика застыла на полпути, а в глазах блеснули слёзы. Музыка будущего, прямая, честная и бесконечно одинокая, ранила этих суровых, простых людей в самое сердце. Без всякого пафосного прогрессорства, прямо сейчас, на этой тёмной веранде над Курой, Маэстро становился местной легендой. Просто потому, что его скрипка умела говорить напрямую с человеческой душой.

Он играл, ведя смычок с идеальной, нечеловеческой точностью, и сквозь пелену мелодии в его сознании вдруг заплясали яростные вспышки из прошлой жизни.

Чужое лицо, искажённое первобытной злобой. Тяжёлый, грязный сапог, с хрустом опускающийся на тонкие пальцы скрипача. Пьяный смех бандитов в кабаке девяностых. И… резкий, почти хирургический укол под бок. Кровь — горячая, как кипяток — брызжет на ладони. И следом — ощущение невероятной, пугающей лёгкости в кисти. Нож. В его жизни всегда был нож.

Пальцы, знающие каждую трещинку и скол на потемневшем дереве скрипки, одновременно помнили, под каким именно углом нужно вогнать заточенную сталь в сочленение рёбер, чтобы человек не успел закричать.

Последняя пронзительная нота Уильямса медленно растворилась в шуме Куры. На веранде стояла оглушительная, благоговейная тишина. Люди боялись пошевелиться, чтобы не спугнуть эхо этого чуда.

И эту святую тишину нагло, с треском разорвал пьяный, хриплый ор:

— Эй, маэстро! Ты чего застыл? Музыку давай нормальную, весёлую! А то язык вырву!

Голос прорвался сквозь пелену воспоминаний, как удар тяжёлого молота по наковальне. Маэстро открыл глаза. Мир вокруг мгновенно собрался в единую, пугающе чёткую картинку. Запах дешёвого табака, тяжёлый дух немытых тел и едкий дым самокруток. В руках — инструмент, который ощущался как продолжение собственного тела.

Он посмотрел на свои руки — тонкие, длинные пальцы музыканта. Но под левым предплечьем, там, где кожа натягивается при движении, он отчётливо ощутил привычную, спасительную тяжесть ножа в ножнах. Память мышц вошла в него окончательно. Он знал, как извлечь из инструмента звук, заставляющий плакать, и знал, как этим же смычком в один выпад пробить горло.

Взгляд героя переместился на нарушителя тишины. Тот был крупным, плотным, с засаленными волосами и мутными глазами. Один из местных кинто, привыкший к безнаказанности на авлабарских улицах. На него оглядывались с осуждением даже свои, но связываться с пьяным быком никто не хотел.

Герой медленно, почти механически, поднял на него взгляд. В этом взгляде не было и капли страха. В нём сквозило ледяное, расчётливое спокойствие хищника, который только что осознал: у него есть полное право решать, кому из присутствующих жить, а кому — нет.

— Музыку? — голос героя прозвучал низко, с незнакомой хрипотцой. — Ты уверен, что хочешь, чтобы я сыграл тебе твою последнюю симфонию?

В духане снова воцарилась мёртвая тишина. Кинто замер, глупо захлопав глазами, не понимая, почему от этого задохлика в окровавленном на виске сюртуке по спине вдруг пробежал могильный холодок.

Маэстро окончательно пришёл в себя. И внутри он был по-настоящему голоден до действия.

Бык не понял слов. Он понял только то, что какой-то пришлый задохлик в порванном сюртуке посмел осадить его при свидетелях. Морда кинто налилась дурной, багровой кровью.

— Ты кому это вякнул, гнида?! — взревел он, опрокидывая табурет.

Из широкого рукава чёрной черкески со свистом выскочил длинный, хищный нож-кинжал. Кинто прыгнул вперёд, намереваясь одним махом вскрыть наглецу брюхо.

Маэстро даже не пошевелился. В его голове не было паники. Секунды словно растянулись, превратившись в вязкий кисель. В девяностых на кабацких стрелках он видел парней и посерьёзнее этого базарного задиры. Память мышц сработала сама, опережая мысль.

Скрипка осталась в левой руке, а правая неуловимым, смазанным движением скользнула под предплечье.

Без замаха, без лишних излишеств и красивых кинематографичных пассов, Маэстро просто швырнул нож навстречу летящей туше.

Короткий серебряный блик разорвал полумрак веранды. Тяжёлое, идеально сбалансированное лезвие вошло кинто точно в правый глаз, с влажным хрустом пробивая кость и уходя глубоко в мозг.

Грузное тело бандита замерло на полушаге. Нож выпал из его ослабевших пальцев, со звоном ударившись о доски пола. Кинто тяжело, как мешок с мукой, рухнул ничком у самых ног Маэстро. Пару раз дёрнулась его нога в пыльном сапоге, и всё затихло. Из-под головы убитого по деревянному настилу веранды медленно поползла густая тёмная струйка, капая сквозь щели прямо в ревущую внизу Куру.

Над духаном повисла оглушительная, мёртвая тишина. Слышно было только, как беснуется река под обрывом. Никто не шевелился. Старый грузин так и замер со своим рогом, извозчики вжались в брёвна стен, а приятели убитого кинто окаменели, боясь даже вздохнуть. Человек, который секунду назад извлекал из скрипки божественные звуки, только что убил их вожака со скоростью гремучей змеи.

Маэстро спокойно опустил скрипку. Он даже не взглянул на труп.

Он медленно, тяжёлым, свинцовым взглядом обвел притихшую, побелевшую толпу. В его глазах горел тот самый огонь из девяностых, который заставлял замолкать даже самых отбитых казанских или самарских быков.

— Ещё есть желающие? — тихо, но отчётливо спросил он в пустоту залы.

Тишина затягивалась, превращаясь в плотный, удушливый кокон. Ни один из приятелей убитого кинто так и не рискнул потянуться к оружию. Ледяной взгляд Маэстро намертво пригвоздил их к местам. Они поняли: этот задохлик в окровавленном сюртуке не будет предупреждать — он просто убьет следующего.

Вдруг в дальнем конце веранды скрипнула тяжёлая дубовая дверь.

Из полумрака внутренних помещений выскользнул худой, бледный официант-грузин. Стараясь не смотреть на лежащий посреди настила труп и сочащуюся кровь, он бочком, почти не касаясь подошвами досок, засеменил прямо к Маэстро. Стоявшие на пути извозчики и кинто испуганно шарахнулись от него, уступая дорогу.

Официант остановился в двух шагах от героя, низко, почтительно поклонился и тихо, но так, чтобы слышал только Маэстро, произнёс:

— Уважаемый просит вас пройти в отдельный кабинет. Вас зовут, батоно.

Маэстро не повёл и бровью. В девяностых на ресторанных лабухов часто выходили «серьёзные люди» после хорошего замеса или душевной песни. Схема была знакома до боли.

Он спокойно подошёл к телу, наступил сапогом на голову мертвеца и одним точным, резким движением выдернул свой нож из глазницы. Вытер лезвие о черкеску убитого, привычным щелчком вернул сталь в ножны под предплечьем и аккуратно убрал скрипку в потрёпанный футляр.

— Веди, — коротко бросил он официанту.

Официант облегчённо выдохнул и быстро пошёл назад, увлекая героя за собой вглубь духана, прочь от замершей в оцепенении веранды.

Официант толкнул тяжёлую дверь и тут же растворился в полумраке коридора. Герой переступил порог.

Кабинет был скрыт от чужих глаз: толстые ковры на стенах полностью глушили шум бурлящей снаружи Куры. В воздухе плыл дорогой, густой аромат кальянного табака и кахетинского вина. За низким резным столом, утопая в подушках, сидел пожилой, плотный мужчина с окладистой седой бородой и цепкими, как у ястреба, глазами. Это был Шота — теневой хозяин этого духана и половины Авлабара, человек, чьё слово здесь весило больше, чем подпись губернатора.

Герой спокойно прошёл в центр комнаты, поставил футляр со скрипкой на пол и сел на свободный табурет. Без приглашения. Нагло. Как равный.

Старик медленно затянулся, выпустил колечко дыма и хмуро посмотрел на гостя.

— Ты красиво играешь, сынок. Душу вынимаешь, — тихо сказал Шота, но тут же его голос потяжелел. — Но ты убил Вано. Вано был хорошим кинто. Он приносил мне долю. Теперь из-за тебя я теряю деньги. Духанщик напуган, гости расходятся. На тебе теперь долг, дорогой. Большой долг. За кровь и за убытки надо платить.

Герой даже не шелохнулся. Он криво усмехнулся, глядя прямо в ястребиные глаза старика.

— Дорогой, — он специально выделил это слово, перехватывая инициативу. — Вот если бы к тебе при всех подошёл такой бык и крикнул: «Музыку давай, а то язык вырву!». Если бы тебе так сказали… что бы ты сделал на моём месте?

Старик замер. Кальянный мундштук застыл у его губ. Кавказская гордость и воровские понятия Авлабара не оставили ему пространства для манёвра. Стерпеть такое оскорбление не мог ни один уважающий себя мужчина.

— Убил бы, не задумываясь, — честно и угрюмо ответил Шота.

— Вот и я убил, — ухмыльнулся гость, и в его голосе звякнула сталь. — Я был в своём праве. Мой язык принадлежит мне и моей музыке. А тот, кто обещает его вырвать, ложится в землю.

Старик долго смотрел на гостя, а потом в его седой бороде спряталась едва заметная, уважительная улыбка. Этот пришлый музыкантишка только что переиграл его на его же поле.

Шота медленно отложил мундштук кальяна в сторону. Улыбка исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. Он снова посмотрел на гостя тяжёлым, оценивающим взглядом человека, который повидал на своём веку слишком много таких отчаянных парней.

— Хорошо, — коротко бросил уважаемый, и этот тон не терпел возражений. — Твою правду я принял. Вано сам напросился на нож, туда ему и дорога. Долга на тебе нет. Но скажи мне, сынок, как тебя звать-то?

Герой чуть приподнял бровь. Вопрос был простой, но в нём чувствовалась та самая кавказская хитрость, когда через имя пытаются понять, кто перед тобой: свой или чужой, опасный или пустой.

Внутри он усмехнулся. В девяностых его звали Лавэ-Маэстро. Лавэ — это деньги, касса, бабки. Маэстро — это Маэстро. Прозвище, которое знали все: от сочинских авторитетов до московских продюсеров. Но здесь, в одна тысяча восемьсот семьдесят шестом году, это имя никому ничего не скажет. И он не будет его выдавать просто так. Князь не даёт своё имя кому попало. Князя спрашивают — князь отвечает, когда сочтёт нужным.

Он спокойно посмотрел Шоте в глаза и коротко, с достоинством ответил:

— Маэстро.

Старик замер. Он ожидал услышать имя, фамилию, может быть, прозвище. Но не это. "Маэстро" — не имя. Это статус. Это признание. Это человек, который говорит: "Я — мастер. Я — тот, кто играет. Больше тебе знать не нужно."

Шота медленно кивнул. Он не стал переспрашивать. В Авлабаре не принято задавать лишние вопросы тем, кто убивает одним броском ножа и говорит с таким спокойствием. Этот парень не из простых. Этот парень из тех, кто видел такое, что Шоте и не снилось.

— Маэстро, — повторил старик, и в его голосе зазвучало уважение. — Хорошо. Так тебя и будем звать. Маэстро — значит мастер. А ты, сынок, мастер. И на скрипке, и с ножом.

Он подался вперёд, опершись тяжёлыми ладонями на резной стол, и заглянул герою прямо в душу:

— Слушай меня сюда, Маэстро. Голос у тебя золотой, а рука быстрая. Хочешь играть — играй. Мой духан для тебя открыт, копейку свою всегда иметь будешь, и никто тебя здесь пальцем не тронет. Но беспредельничать в Авлабаре я никому не дам. Мне здесь трупы каждый вечер не нужны, полицмейстер и так косо смотрит. Кровь пускай только тогда, когда деваться некуда. Понял меня?

Маэстро спокойно встретил его взгляд. Условия были более чем прозрачными — обычная кабацкая «крыша» на понятных правилах. Для старта в этом чужом, холодном веке — вариант идеальный.

— Понял, — ухмыльнулся он, поднимая с пола футляр со скрипкой. — Договорились, уважаемый. Излишеств не будет. Только чистая музыка.

Он поднялся и, не оборачиваясь, собрался выйти из кабинета. Первое знакомство в Тифлисе установлено.

Маэстро уже развернулся к выходу, как вдруг тяжёлая дубовая дверь кабинета распахнулась без всякого стука.

В комнату стремительно вошёл человек, при виде которого старый, авторитетный Шато мгновенно побледнел и вскочил со своих шёлковых подушек, низко согнувшись в поклоне. На пороге стоял не кинто и не жандарм. Это был высокий, подтянутый офицер в безупречном, но в слегка запылённом мундире флигель-адъютанта из личной свиты Его Императорского Высочества. За его спиной в тёмном коридоре духана глухо звякнули шашки конвойных казаков.

Офицер даже не взглянул на хозяина духана. Его цепкий, холодный взгляд военных лет сразу зафиксировался на Маэстро.

— Вы — тот самый музыкант? — голос адъютанта прозвучал как сухой приказ.

— Допустим, — Маэстро спокойно перехватил футляр со скрипкой поудобнее, внутренне группируясь для новой «стрелки». В 90-е, если к тебе в кабак приходили люди в форме с автоматами, это означало только одно — игра по крупному.

Офицер сделал шаг вперёд и извлёк из-за обшлага мундира плотный конверт из дорогой бумаги, скреплённый тяжёлой сургучной печатью с двуглавым орлом.

— Прекратите этот фарс, милостивый государь. Вы немедленно едете со мной. Его Императорское Высочество, Великий Князь Михаил Николаевич, требует вас к себе на аудиенцию. Сию же минуту. Карета ждёт у входа.

Старый Шота в углу кабинета тихо перекрестился. Обычная кабацкая драка за три минуты превратилась в дело государственной важности.

Маэстро посмотрел на конверт с орлом, затем на бледного адъютанта. Внутри у него заиграл тот самый азартный кабацкий драйв, когда ставки взлетают до небес. Князь Орбелиани думал, что задушит его на авлабарских улицах? Хрен там. Сама Империя прислала за ним личный экипаж.

— Что ж, — ухмыльнулся Маэстро, поправив порванный на виске сюртук. — Раз Великий Князь просит… Веди, командир. Посмотрим, какая у вас тут акустика во дворце.