Ничего бабушке насчёт печки сочинять не пришлось.

— Вымокли на своей погрузке? — встретила она меня утром возле рукомойника. — Затопили бы на кухне печь, я бы на ней сегодня готовила.

— Да жарко будет в доме, — отмахнулся я. День и вправду обещал быть тёплым.

Пока бабушка готовила кашу, я прошёл в их с мамой комнату с той самой тетрадью полицая. Выдвинул ящик комода, спокойно нашёл нужную облигацию, убрал её, заменив на ту, что была у меня. Мама, переодевавшаяся за шторой, вышла, когда я уже всё закончил.

— Валь, что ищешь?

— Конверт. Ивану хотел письмо написать. А у нас больше нет?

— Зайди на почту. Купи, — попросила мама. — Мне тоже нужно пару писем отправить.

За завтраком я демонстративно выложил перед своими дамами пятьдесят рублей, сообщив, что ночью разгружали какие-то ящики с ценным оборудованием и нам хорошо заплатили.

— Оставь себе, — отмахнулась мама.

Ну, примерно на такую реакцию я и рассчитывал.

Невыспавшийся и с каким-то нервным мандражом я пришёл в техникум. Тело болело, особенно в районе шеи, но я привычно распределил обязанности. Сам через силу таскал воду в вёдрах, выносил грязную. Отметил, что все кабинеты мы закончим уже сегодня. Не буду специально об этом говорить Илье Петровичу. Я и без того его обязанности выполняю. Если он не проверит, сам виноват. Пусть на ходу придумывает, чем нас в субботу озадачить.

Мебель из старого здания начнут вывозить в понедельник, и до этого момента ни лаборатории, ни что-либо другое перемещать не станут, поскольку машин не будет, а без них вручную мы много не натаскаем. Правда, насчёт лабораторной посуды вопрос спорный. Вот её, в отличие от книг из библиотеки, как раз лучше переносить на руках.

Пока работал, продолжал размышлять о деньгах. Деньги Бориса однозначно нужно зарывать, а свои двадцать тысяч я бы оставил. У меня уже имеются идеи, куда их потратить незаметно.

Если купим у маминых сестёр дом, можно предложить немного его перестроить. Договариваться я пойду к дяде Грише с Сенного рынка. Оговорю с ним немного другие цены, чтобы не пугать маму и бабушку, а разницу по-тихому доплачу, объяснив дяде Грише, что это дед мне выделил.

Не думаю, что тот станет проверять. Выгляжу и рассуждаю я как взрослый человек. Он в курсе, что я должен был закончить школу в этом году, а то, что мне всего шестнадцать лет, мало кто знает. В этом как раз преимущество того, что мы в Краснодаре живём не так давно.

До прихода Бориса с работы я успел поспать и немного прийти в себя, выпив всё же в качестве обезболивающего средства пирамидон.

— Просто не верю, — возбуждённо делился своими ощущениями друг. — Как я теперь понимаю инженера Корейко!

— А то, — хмыкнул я в ответ. — Сидеть на деньгах и не иметь возможности их потратить — это сложно. Потому спешить не будем.

Про то, что я решил свою часть не закапывать, Борису рассказал. Он пробормотал что-то вроде: «Ты умный и сам знаешь». И на этом мы распрощались, отправившись отдыхать.

Как я и думал, Илья Петрович ничего не проверил и узнал, что мы закончили, только когда я утром задал ему вопрос, что делать дальше.

— Отмываете оставшиеся кабинеты, — заявил завхоз.

На мой вопрос, какие именно, он не смог назвать номера. После он пошёл пересчитывать и сверять с записями в журнале.

Народ в это время радостно болтался по коридору. Девчонки перевернули вёдра донышками вверх и сидели на них. Парни оккупировали подоконники. Я стоял, привалившись к стене, когда ко мне подошёл Васька.

— Слышь, Хадыжа, у нас там такой шухер в районе, — решил он поделиться новостями.

— Что случилось? — вполне искренне заинтересовался я.

— Да там одного немецкого прихвостня поймали какие-то народные мстители.

— Да ну…

Мой интерес к рассказу сразу возрос.

— Почти рядом с моим домом, оказывается, не то полицай, не то каратель жил, — стал рассказывать Татаринов. — На шее у него картонка висела. Написали, кто он такой и что делал. Как немцам служил. Народу тысячу убил. Все имена перечислили. И сами подписались: «Народные мстители».

Я едва не поперхнулся.

— Тысячу фамилий? — переспросил у Васьки.

— Ага. Ночью пришли. Трое или четверо. В масках. Одного вроде даже с пистолетом видели. Того карателя связали, мешок на голову надели. Пытали, наверное. Говорят, он весь избитый был, — Татаринов понизил голос: — Говорят, у него легавые золота нашли несколько килограммов и ящик с автоматами.

Я начал получать удовольствие от этого разговора, поражаясь народной фантазии.

— А ещё что говорят? — подтолкнул я Ваську к продолжению.

— «Народные мстители» не только этого взяли. По всему Краснодару бывших полицаев ищут. Составили списки. Ночью ходят и связывают.

— Откуда списки-то? — окончательно офигевая, спросил я.

— Да кто его знает? Говорят, у них даже фотографии есть, — и, правильно расценив выражение моего лица, Василий уверенно добавил: — Чему удивляться? Народные мстители — они не дураки. У них всё продумано.

Ну конечно! И как это два мокрых дурака с керосиновой лампой превратились в подпольную организацию, располагающую агентурной сетью, фотографиями и списками бывших полицаев?

Продолжить обсуждение такой занятной темы мы не успели. Илья Петрович нашёл нам работу, велев отмывать окна в коридорах, а после — полы. Смысла в мытье полов я не видел. Их снова затопчут, когда начнут мебель таскать, но почему бы не изобразить бурную деятельность, пока нам не придумали другой род занятий, более трудоёмкий.

Так что занялись поставленной задачей и умудрились растянуть её как раз до трёх часов дня.

Слухи о полицае, золоте и народных мстителях широко охватили город. Придя домой, я услышал эту же историю уже от бабушки.

— Ты слышал, чего нынче про Дубинку рассказывают? — спросила она, едва я переступил порог.

— Нет. А что?

— Бывшего полицая какого-то ночью поймали. Прямо дома. Говорят, человек двадцать пришли за ним.

Я поперхнулся.

— Двадцать?

— Ну, может, и не двадцать. Люди всякое говорят. Но много. Связали его, картонку на шею повесили и написали, что он десять тысяч человек погубил.

— Откуда такие сведения? — не смог я удержаться от вопроса.

— Зина с угла узнала. Ей соседка рассказала. А соседке — муж сестры. Он сам видел. Пришли в форме, не то милицейской, не то железнодорожной, и повязали того изверга.

Краснодар, похоже, действительно весь взбудоражило. Борис на работе послушал ещё несколько версий происшедшего и, вернувшись, театрально изобразил печальную мину.

— Валь, ты даже не представляешь, что теперь рассказывают.

— Ну?

— Оказывается, того полицая не просто связали. Его, говорят, народные мстители вычислили давно. Следили за ним чуть ли не с самого освобождения Краснодара.

— Ничего себе!

— Говорят, по всему городу сейчас бывших полицаев ищут. Один мужик на работе вообще сказал, что на Карасунах бывших немецких прихвостней целая шайка прячется. В камышах. С войны там сидят, представляешь? Оружие у них, золото, документы немецкие. Днём не высовываются, ночью выбираются.

— Ну да? — хмыкнул я.

— И самое интересное, что про «нашего» говорят. Золота у него мешок нашли, килограммов на пятьдесят, а то и на сто.

Дальше сдерживаться не было сил, и мы дружно расхохотались.

В воскресенье с утра мы с бабушкой собрались на Сенной рынок. Она, как обычно, — за продуктами, а я — под предлогом помочь нести сумку да заодно посетить барахолку. Мол, хочу себе часы присмотреть. Почти сто рублей у меня осталось с прошлых заработков, плюс ещё пятьдесят — те, что я продемонстрировал утром в пятницу.

Мама сильно сомневалась, что за такие деньги я смогу приобрести часы.

— Так я же не новые буду брать, — возразил я.

К популярному тогда «Полёту» я уже приценивался. В магазине они стоили триста пятьдесят рублей и были мне не по карману. Но настоящей причиной, почему я увязался за бабушкой, было желание проверить облигацию.

Никаких центральных газет мы дома не выписывали. Таблицы выигрышей по облигациям печатали и в «Советской Кубани», но мы её забыли выписать на этот год. У мамы и без того хватало обязательной прессы: как учительнице ей полагались «Литературная газета» и «Учительская газета». Рыбаковы раньше получали «Советскую Кубань», и этой печатной продукции хватало всем. А мама после всех тех событий просто забыла про газету.

В любом случае для меня всё складывалось удачно. Мои женщины облигации госзайма ещё не проверяли, и я как бы между прочим предложил бабушке посмотреть таблицу.

Так-то в воскресенье сберкассы были закрыты, но на рынке у входа всегда висел щит, на который вывешивали официальную таблицу выигрышей.

На рынок приезжало много колхозников, и не у всех была возможность достать «Правду» или ту же «Советскую Кубань». Поэтому щит пользовался популярностью. Народ с интересом ждал розыгрыша и потом торопился проверить свои номера. В сентябре 1952 года проверяли облигации, выпущенные в 1951-м.

Баба Лиза к моему предложению отнеслась благосклонно. Один раз мы уже выигрывали пятьсот рублей. Вдруг и второй раз повезёт. В прошлом году Павлу на эти деньги накупили сухофруктов и отправили посылкой в Забайкалье.

По пути к рынку бабушка, обходя многочисленные лужи, строила планы на тему того, что, если выиграем хотя бы сто рублей, всё равно Павлу посылку соберём. Я вяло возражал, аргументируя тем, что Павел и сам уже через две недели в отпуск приедет.

— Смысл посылку слать? Мы его самого нагрузим.

У ворот Сенного рынка со стороны Шаумяна было не протолкнуться. В воздухе витал типичный запах рынка. Пахло спелыми арбузами, мочёными яблоками, жареными семечками, лошадьми и навозом. Чуть в стороне от главного входа, прямо на заборе, красовался огромный, сколоченный из досок щит.

Возле щита толпилось немного народа, сверяя свои облигации.

— Ба, вначале проверяем облигации, потом за продуктами? — уточнил я. — Чтобы потом тут с сумками не стоять.

Бабушке было без разницы. Она как раз услышала диалог двух станичных тёток о некоем краснодарском полицае с мешками золота и поспешила влезть в разговор, чтобы просветить их. Мол, всё было совсем не так, и она знает лучше.

Проверять облигации я начал с тех, что были у мамы. Представьте моё удивление, когда одна из них выиграла пятьдесят рублей! Но это была, как говорится, разминка. Дальше я вынул ту самую облигацию, номера которой выучил наизусть. Водить пальцем по листу не стал. Просто посмотрел издали.

Всё верно. Это она.

Теперь нужно было как-то аккуратно донести новость до бабушки, чтобы она прямо здесь, на рынке, в обморок не упала.

Оторвать её от колхозниц удалось не сразу.

Бабушка надела старенькие очки, сдвинула платок на затылок и принялась искать взглядом нужный год и серию.

Её палец медленно скользил по серой газетной бумаге. Вдруг палец бабушки замер. Очки чуть съехали на кончик носа. Она перевела взгляд со стенда на облигации в своих руках, потом снова на щит.

— Валя… — её голос вдруг стал удивительно тонким, похожим на писк. — Валичка, глянь-ка… Это что ж такое?

«Серия 124853, выигрыши пали на все номера билетов серии…» А чуть правее, в графе сумм, жирно значилось: «25 000 ₽»

— Ба, тут два номера на одном листе, — шепнул я ей на самое ухо. — Двадцать три и двадцать четыре. Раз выигрыш на всю серию, значит… значит, на оба номера. Это же пятьдесят тысяч рублей.

Бабушка резко побледнела, со свистом вздохнула и схватилась свободной рукой за левую сторону груди.

— Ой, лихо мне… Сердце… — прошептала она. — Валя, веди меня отсюда. Домой веди. Не надо нам капусты. Нас же убьют, Валичка, расстреляют под забором за такие деньги…

Обняв бабу Лизу за плечи и пряча драгоценный лист обратно, я аккуратно стал выводить её с рынка, пока на нас не обратили внимания шнырявшие вокруг карманники и цыгане.

Дома бабушка сразу закрыла дверь на засов, чего в дневное время отродясь не делала, и устало опустилась на стул.

— Что случилось? — испуганно выдохнула мама, переводя взгляд с бледной бабушки на меня. — Валя? У вас деньги украли?

— Это от радости, — поспешил заверить я.

Выслушав новость, мама оторопела. Её лицо выражало не счастье, а крайнюю степень растерянности. Честная советская учительница, привыкшая жить на свои трудовые деньги, просто не знала, что делать с таким внезапным, оглушительным богатством.

— Пятьдесят тысяч… Господи, да за что же нам такое? — зашептала она, и на глазах у неё выступили слёзы. — Вдруг ошибка, Валичка? Вдруг вы не так посмотрели в таблице? Я сама схожу и всё ещё раз проверю.

— Без облигации иди. Я тебе на листке номера запишу, — не стал я её останавливать. — Там ещё один выигрыш был на пятьдесят рублей.

— Вот уж свалилось счастье, — пробормотала мама под нос, переобуваясь в уличные туфли.

Не успела она выйти за калитку, как во двор влетели радостные Мишка и Толик. Бабе Лизе сегодня было не до них. Перехватив пацанов, я повёл их к Борису.

— Борьке гитару подарили, и ещё он денег заработал. Вас в кино обещал сводить.

Сдав приятелей другу, намёками пояснил Борьке, что у нас дома происходит. Он всё понял правильно и обещал не только развлечь парней сегодня, но и покормить их в городе.

Вернулась мама примерно через полчаса. Лично убедилась в правильности номера выигрышной облигации и ещё больше загрузилась случившимся.

— Мама, нужно этот дом у твоих сестёр выкупать, — сразу предложил я. — Привыкли ведь уже здесь, на Калинина. Сколько можно мыкаться без своего угла?

— И то верно, — моментально поддержала бабушка, которая уже немного пришла в себя.

— Выкупить… — эхом отозвалась мама и тут же перешла на деловой тон. — Ладно. Давай так. Завтра у меня уроки до двух, потом педсовет. К трём часам буду дома как штык. Все вместе пойдём в сберкассу, а вечером я напишу письма Нюре и Шуре.

— Я из техникума прибегу в половине четвёртого, — подхватил я план. — Сразу переодеваюсь, берём бабушку, твой паспорт и двигаем в центральную сберкассу.

— Только пешком пойдём! — отрезала бабушка. — Никаких трамваев! Вечно шпана ошивается, карманы бритвами режут. Оглянуться не успеешь, как паспорт вместе с облигацией вынут. Пешком надёжнее. Тут ходу-то через четыре квартала, целее будем.

На том и порешили.

В понедельник в техникуме я никакой инициативы не проявлял, народ не гонял и вообще ни во что особо не вмешивался. Все мои мысли были о другом — о походе в сберкассу. Да и каких-то особых организаторских способностей от меня в этот день не требовалось.

Грузили шкафы, столы и стулья в одном месте на машину, разгружали в другом. Единственное, что я сделал, — расставил народ по группам. Третья группа грузит под присмотром Ильи Петровича, вторая встречает мебель на Мира, а наша, первая, состоящая из более сильных и крепких ребят, разносит её по кабинетам.

Ушлый Илья Петрович хотел нас часов до пяти вечера продержать, намекая на ударный труд и прочее.

— До пяти будете оставлять старшие курсы, а не этих тринадцатилетних пацанов, — отрезал я.

Он начал втирать про мою комсомольскую сознательность, про грузовик, который должен восемь часов отработать, но я зычно крикнул народу:

— Рабочий день закончен!

И все кинулись врассыпную, проигнорировав призывы завхоза. Вот и наглядная разница между нашим авторитетом. Почему-то меня все слушают без вопросов, а на него плюют.

Между прочим, насчёт водителя грузовика Илья Петрович был не прав. Мне Борька подробно рассказал, как у них всё считается. Да, водитель обязан отработать восемь часов, но это включает подготовку машины к выезду, заправку и прочее. Так что этот шофёр сейчас с полчасика покурит, поедет на автобазу — и его рабочий день закончен.

Я же спешил домой по понятной причине: не хотелось, чтобы мама и бабушка ещё больше волновались.

Тяжёлая дубовая дверь Центральной сберкассы № 61 на улице Сталина уже одним своим видом намекала на солидность и надёжность этого учреждения. Высокие потолки были украшены богатой сталинской лепниной, в помещении стоял гул человеческих голосов. Вечер понедельника, и у окошек выстроились очереди.

Уставшую от прогулки бабу Лизу мне удалось пристроить на скамью, а мы с мамой пошли занимать очередь.

— Нам к старшему контролёру, — подтолкнул я маму к среднему окну, где стояло всего три человека.

Контролёр — суровая женщина средних лет с чёрными сатиновыми нарукавниками — принимала документы быстро и профессионально.

Когда подошла наша очередь, мама дрожащими пальцами опустила в деревянный лоток под стеклом свой паспорт и две облигации займа 1951 года. Одну — на пятьдесят рублей, вторую — двухсотрублёвую, выигравшую пятьдесят тысяч.

— Товарищ контролёр… нам бы проверить. Четвёртый тираж, сентябрьский, — извиняющимся тоном произнесла мама.

Женщина за стеклом недовольно скривилась. Наверное, мелкие выигрыши могли выдавать другие контролёры, не беспокоя старшего сотрудника. Быстро метнув взгляд по своим коллегам, она поняла, что там очереди на порядок длиннее, и милостиво забрала из лотка облигации и паспорт.

— Пятьдесят рублей, — небрежно бросила она и начала сверять двухсотрублёвую облигацию.

Наблюдать за ней со стороны было интересно. Вот её палец движется по ведомости, строчка за строчкой, и вдруг останавливается. Женщина медленно поднимает голову. Глаза у неё стали круглыми от удивления.

Думаю, подобные выигрыши действительно были не самым частым явлением.

Она прижала облигацию ладонью к столу, испуганно мазнула взглядом по лицам людей, стоявших в очереди за нашей спиной, и подалась вперёд, к самому переговорному отверстию в стекле.

— Гражданка… — выдавила она. — Стойте здесь и с места не сходите, слышите меня? Никуда не уходить!

С этими словами она с грохотом задвинула изнутри фанерную шторку окошка. Из очереди сзади донёсся недовольный ропот:

— Чего там застряли?

— Товарищи, можно быстрее?

Наверняка женщина начала сверять номера по «чёрным спискам». И я испытал несколько довольно тревожных минут. Наконец фанерная заслонка поднялась. Но за окном стояла уже не контролёр, а солидный мужчина в строгом сером костюме. Не иначе, сам заведующий сберкассой.

— Гражданка Жерикова Нина Матвеевна? — строго спросил он, глядя в мамин паспорт.

— Да, это я… — едва слышно ответила мама.

— Пройдёмте со мной в кабинет, товарищ Жерикова, — заведующий указал рукой на обитую коричневым дерматином дверь в конце зала.

Мне удалось увязаться следом. Усадив маму на стул, мужчина сам сел за стол и через сильную лупу внимательно изучил водяные знаки на облигации.

— Что ж, товарищ Жерикова, — удовлетворённо хмыкнул он. — Всё сходится. Серия чистая, в списках утерянных облигаций не значится. Поздравляю вас! По двадцать пять тысяч на каждый номер этого листа. Ровно пятьдесят тысяч рублей!

Мама промокнула лоб платком.

— Но вы должны понимать порядок, — строго добавил заведующий, убирая облигацию в плотный конверт. — Наличными мы такие деньги в кассе не держим, да и не выдаём сразу. Облигацию мы изымаем и отправляем специальной почтой на экспертизу. Нужно подтвердить её подлинность и убедиться, что номера не были подделаны. Это займёт три-четыре недели.

Он быстро застрочил перьевой ручкой по официальному бланку, прихлопнул его гербовой печатью и протянул маме.

— Вот вам квитанция о приёме облигации на экспертизу. Храните как зеницу ока. Как только придёт подтверждение, мы известим вас по адресу на улице Калинина. Придёте к нам, и мы откроем на ваше имя сберегательный счёт. На все пятьдесят тысяч. Согласны?

— Да… да, конечно. Спасибо вам, — мама бережно взяла квитанцию.

— А другая облигация? Там было пятьдесят рублей, — напомнил я.

В этой суете про неё и позабыли.

— Ах да, — спохватился заведующий.

Он достал из сейфа купюру в пятьдесят рублей и передал её маме.

Когда мы вышли обратно на улицу, я испытал облегчение. Денег в кармане особо не прибавилось, зато на руках была законная государственная бумага. Нужно будет порадовать Бориса: проблем не возникло.