Через несколько дней после этого мы остались без телефона.

Нас это не удивило. Порой я думала, что нас уже вообще ничто не способно удивить, можно привыкнуть ко всему, пока мы вместе – мой брат и я.

Нас это не удивило, потому что мы почти никому не звонили, и нам никто не звонил. Друзья заявлялись к нам домой этак запросто, а чужие даже и близко не подходили. На следующей неделе после того, как пришла посылка, телефон звякнул несколько раз, кто-то из нас взял трубку и услышал:

– Ну все, тебе не жить, засранка!

Брат разозлился, ножиком перерезал шнур и – прощай, телефон.

В первые дни Вальтер не ходил в свою мастерскую и оставался со мной.

Плохи дела.

Брат с подозрением смотрел на мобильные телефоны, на входную дверь, на проезжающие машины и даже на тех редких бегунов трусцой, которых случайно заносило в наш квартал. Он запер все, до чего мог дотянуться. И дом, и нас в нем; мы так и сидели целыми днями в темноте.

Я хотела, чтобы приходил Эрнан, но, когда он появлялся, Вальтер сидел, как пришитый, рядом и не давал нам ни словечка произнести наедине. Так что Эрнан плел какую-то чушь, а потом под любым предлогом смывался.

В один прекрасный день обстановка накалилась до невозможности. Я открыла дверь, уселась около нее на пол, но из дома не выходила. Вальтер ничего не сказал.

Я тихонько плакала, а снаружи разразилась гроза. Брат уселся рядом со мной. Я уже и не помнила, когда последний раз мы видели дождь, если вообще когда-нибудь наблюдали его вместе. Я посмотрела на небо, потом на капли воды, стучащие по земле. Казалось, дождь смывает все проблемы.

Назавтра была пятница, и к вечеру дом наполнился гостями.

Эрнан заявился рано, он явно был не в своей тарелке, думаю, он уже с трудом выносил моего брата, и меня это очень огорчало. Мне хотелось, чтобы они по-прежнему дружили.

По мере того как подтягивались приятели, к брату потихоньку возвращалось его обычное настроение.

И на несколько часов мы забыли о внешнем мире.

Играли, как в безоблачном детстве, когда нас ничего не волновало, кроме победы.

До тех пор, пока около часа ночи не пришел один парень. Сказал, что у дверей стоит какая-то машина. Я было подумала, что Вальтер не позволит никому выходить, заставит нас сидеть здесь взаперти, но неожиданно брат с Эрнаном собрались сразу же пойти посмотреть, будто сговорились заранее. Мы бросили игру, выбрались из комнаты и потянулись за ними к двери. Не прошло и двух минут, как раздались крики. Ничего не было видно, и в конце концов мы все оказались во дворе.

– Не смей! – крикнул мне брат, когда я подошла ближе. – Вернись в дом!

И тут – прежде я видела только Вальтера и Эрнана – я повернула голову и посмотрела на машину. Это был он. Уже стемнело, но это точно был он, хоть и без зеленого плаща. Глаза. Если его сын не мог сфокусироваться на чем-то больше тридцати секунд, этот тип буквально вонзался в тебя глазами. Меня парализовал страх, и я осталась стоять на месте, прямо посреди нашего двора. Хотела убежать, но не могла.

Как же я тогда на него смотрела? Мне вспомнилось мое видение, и я спросила себя, наблюдала ли я за ним теми же глазами, которыми смотрела на него в эту минуту, или же какой-то другой частью своего тела?

Не сводя с меня взгляда, он завел двигатель и достал ружье. Времени не оставалось, только в голове билась одна мысль: не хочу смотреть, как он меня убивает. Я отвернулась. Сперва я услышала выстрелы, затем рев отъезжающей машины и свое дыхание, бешено бьющееся сердце, ощутила, как мое тело опомнилось и начало реагировать.

Одна из пуль пробила цистерну, и по крыше потекла вода. Брат коснулся меня. По-прежнему было темно, так что мы почти ничего не видели, и мне тоже захотелось немедленно его обнять. Медленно, словно оттаивая, мы все начали шевелиться.

Я повернулась в сторону улицы. Машина уже уехала, но я хотела все видеть.

Не знаю, то ли он плохо целился, то ли вообще не собирался убивать, но в нас он не попал.

Вальтер твердил, что все позади, что этот тип убрался восвояси, а он сам хорошо запомнил номер и пойдет в полицию, и чтобы я не высовывалась из дома, чтобы играла и слушала музыку, а он, дескать, со всем разберется. Эрнан же вел себя совсем не так, как мой брат. Он молчал и не приближался ко мне.

Вальтер за руку отвел меня в дом, но перед этим мы оба заметили над дверью огромную дыру от пули. Никто ничего не сказал.

Заснуть мне удалось только на рассвете. Я не слышала, как брат ушел, но мы договорились, что, хотя нам это совершенно и не нравится, с утра он пойдет в полицию и подаст заявление.

Я спала как убитая и проснулась поздно, причем с ощущением, будто меня переехал поезд. Мы остались без воды, и брат договорился с несколькими приятелями вместе сходить в строительный магазин за новой цистерной. Они закивали – да, конечно, они помогут и купить, и доставить домой, мол, не о чем беспокоиться. Но когда Вальтер попросил, чтобы кто-нибудь посидел со мной – он боялся оставлять меня одну, – никто не вызвался. Тогда брат вытащил стопку денег из кармана и отдал им, а они тут же начали повторять, что все сделают, что для этого и нужны друзья, что они быстро обернутся и сразу же помогут заменить цистерну.

Когда они ушли, Вальтер посмотрел на меня и сказал:

– Ну что, сестренка, мы с тобой опять вдвоем. Одни. И я не могу никого винить.

Я ничего не ответила. Мне тоже не на что было надеяться.

Если они не виноваты, то кто? Мое тело? Я ничего не могла поделать с тем, что мое тело умеет видеть.

Я пошла в ванную, пописала, умылась, стараясь не смотреть в зеркало.

Когда я вернулась, мы снова были вдвоем – Вальтер и я. Брат отправился ставить чайник. Он изо всех сил старался бодриться. Хоть мы и не говорили, мне казалось, что он прав: в том, что мы остались одни, виновата была моя способность видеть.

Эрнан ушел под утро. Он даже не забрал свой джойстик. Ни поцелуя, ни «чао», ничего. Пока я маялась, глядя в окно, стало ясно: глупо ждать, что его музыка когда-нибудь снова войдет в эти двери.