Мастурбация меня никогда не интересовала. Я считаю ее в лучшем случае второсортным суррогатом секса.

Коу – величайший в мире любовник? Этот слух, широко ходящий в Лос-Анджелесе, возможно, несколько преувеличен. С другой стороны…

Ко дню рождения Джини Перхэм в феврале 1980 года они с Кевином были знакомы уже больше года, но вели себя так, будто встретились только вчера. Почти ежедневно были вместе и постоянно общались по телефону. С наступлением весны, когда Дженнифер Коу уехала навсегда, Джини иногда оставалась на ночь в маленьком горчично-желтом домике Фреда.

Влюбленные ездили по городу, осматривая недвижимость. Когда в северо-восточном Спокане выставили на продажу старый дом Бинга Кросби, они оказались среди первых посетителей. Джини рассказала Кевину, как ее дедушка играл на гитаре и губной гармошке на воскресных музыкальных сессиях семьи Кросби, а Кевин сообщил, что Бинг в юности разносил газеты в издательской компании Коулзов. Джини сказала, что стыдно, что город не превратил дом в музей, и Кевин пообещал, что «Спокан Метро Гроув» будет продвигать эту идею.

Он сводил ее на «Глубокую глотку» в кинотеатр в центре города. Когда она призналась, что ей было скучно, он, казалось, удивился.

– Тебя это не возбудило? – спросил он.

Она ответила, что ее возбуждает любовь, а не акробатика. Он подшутил, что она типичная споканская ханжа.

Они сходили еще на пару фильмов, но чаще он избегал общественных мест. Забирая ее, всегда парковал «Торонадо» на улице или за углом. «Гран-при» конфисковали, а за «Торонадо» он сильно задолжал. Джини размышляла, сколько времени ему понадобится, чтобы выбраться из этой ямы.

Она заметила, что на заднем сиденье он держал свежевыстиранный спортивный костюм и теннисные туфли. Он часто носил спортивную одежду, хотя она ни разу не видела, чтобы он бегал. Иногда в салоне «Торонадо» царил беспорядок, но чаще машина была тщательно вычищена. Прежде чем позволить ей сесть, он перекладывал вещи и проверял под сиденьями. Он был самым аккуратным мужчиной, которого она встречала.

Он часто говорил о своем восхищении женщинами и открыто разглядывал прохожих, особенно брюнеток. Иногда посреди разговора он вдруг замолкал и смотрел в окно. Он говорил, что его привлекают «девушки с темными волосами мексиканской внешности», и однажды чуть не въехал на бордюр, засмотревшись на одну из них. В другой раз он сказал, что ему нравятся высокие, стройные женщины с короткими волосами и маленькой грудью.

– Такое впечатление, будто ты описываешь мужчину, – пошутила Джини.

В присутствии мужчин он вел себя иначе. На вечеринках старался держаться женщин, а если к нему подходил мужчина, находил предлог уйти. В личных разговорах с мужчинами говорил неестественно низким голосом и всем видом показывал, что спешит.

Одноклассников он избегал. Однажды вечером он затащил Джини в дверной проем, когда мимо проходили трое мужчин.

– С этими индюками я окончил школу, – сказал он. – Можешь поверить? Пузатые! Разве по сравнению с ними я не выгляжу молодым?

Единственным человеком, рядом с которым он, казалось, чувствовал себя спокойно, был Ди Джей Уильямс – их встречи неизменно превращались в воспоминания о детстве на Саут-Хилл.

Говоря о детстве, Кевин подчеркивал, что был счастливым ребенком в счастливой семье.

– Каждое воскресенье мама водила меня и Кэти на дни открытых дверей, чтобы мы могли посмотреть, как живут другие, – рассказывал он. – Она называла меня Фреддикоу и говорила, что, когда я вырасту, я смогу купить ей все, о чем она мечтает. Я отвечал: «Да, мама, я куплю тебе большую шубу и машину!»

Он говорил, что мать почти никогда его не била – только если он ставил ноги на мебель или пачкал одежду. Он не понимал, почему она так одержима чистотой у него и при этом пренебрегает собственной.

– Она была плохой хозяйкой, – сказал он. – Боже, как я ненавижу грязные дома!

Он также рассказывал, что мать постоянно донимала Гордона Коу из-за его низкой зарплаты.

– Но это просто ее манера, – добавлял Кевин. – Гордо понимает. У нас очень дружная семья.

О семейных отношениях Джини узнала больше во время поездки в Сиэтл, когда они вместе с Рут везли черного щенка колли его сестре Кэтлин. Пока Джини сидела сзади с собакой, все было спокойно. Но когда они поменялись местами и Джини села впереди рядом с Кевином, тон миссис Коу изменился.

– Я не понимаю, как можно работать на эту ужасную фирму Джеймса С. Блэка, – начала она.

Джини попыталась защитить работодателя, но Рут явно не хотела этого слышать. Она продолжала говорить о «этих придурках из Блэка» и о том, как несправедливо они обошлись с Сыном. Человека, уволившего Кевина, она назвала «полным профаном, который не распознает талант, даже если тот упадет ему под ноги». Она раскраснелась, и Кевин попытался ее успокоить.

На вершине обледеневшего перевала Сноквалми он съехал на заправку.

– Ворчунья, не парься, – прошептал он. – Она просто иногда такая.

После остановки миссис Коу снова села впереди, и остаток пути прошел спокойно. Джини сделала вывод: не садиться рядом с Кевином – это место матери.

В Сиэтле ее ждали новые странности. После того как все полюбовались щенком, приехал Гордон Коу, и мужчины устроились перед телевизором. Рут тем временем вела теплую беседу с Кэти – «великолепными детьми». Мать и дочь явно обожали друг друга. Кэтлин Коу Кокберн, бывшая звезда плавания, была красивой, обаятельной и умной.

Кевин, казалось, в этом семейном тепле не участвовал. Он хвастался сестре, что подарит ей свою машину.

– Спасибо, но моя прекрасно ездит, – ответила она.

Он настаивал, рассказывал, что скоро выплатит кредит за «Торонадо» и возьмет «Эльдорадо». Он словно пытался доказать, что не останется неудачником. Кэти слушала его с выражением человека, который слышал это не впервые.

За ужином миссис Коу начала говорить в новой манере – мелодично, с театральными интонациями. Вскоре Джини поняла: она изображает Кэрол Ченнинг. Те же растянутые гласные, та же широкая улыбка, тот же открытый рот. Когда Рут встала и начала почти танцевать на цыпочках, Джини вспомнила эту походку с их первой встречи. Сходство было поразительным – даже несмотря на обилие украшений и сложную прическу. Для семейного ужина это выглядело странно.

За кофе манера снова изменилась – на «королевский английский», скорее вычурный, чем подлинный. Она сыпала выражениями вроде «я скорее считаю, что нет», «фигурально выражаясь», «я бы даже сказала». Когда Джини спросила, выступала ли она на сцене, Рут резко ответила:

– Едва ли!

Наблюдая за Кевином, Джини начала понимать силу влияния матери. Рут доминировала над всеми. Любой разговор сводился к ней. Кевин, сидя рядом, словно копировал ее манеры – жесты, позы, интонации. Лишь когда говорил отец, он на мгновение менялся.

Джини вспомнила теории о доминирующих матерях и сыновьях, но тут же отвергла их. В сексуальном плане Кевин был вполне мужчиной – с оговорками.

Поздно ночью, после долгой дороги домой, они легли в постель. Сцена повторилась: он не мог возбудиться, пытался скрыть это, действовал руками. Когда ему наконец удалось, все быстро закончилось.

– Это из-за обильного ужина, – сказал он. – Мне нужно вернуться к диете.

– Все в порядке, – ответила она.

Но он переживал. Она жалела его, старалась поддержать, хотя проблема не исчезала. Он хотел, чтобы она участвовала активнее, но не настаивал.

К тому времени, как зацвела необычайно теплая весна, Джини уже знала: это тот мужчина, за которого она хочет выйти замуж. Остальные были лишь прологом.

Ранее у нее были отношения, но ни одни не сложились: один мужчина оказался женат, другой не оправился после развода. Подруги говорили о ее завышенных стандартах – но теперь они были не только достигнуты, но и превзойдены.

Она подумала, что Кевин появился в ее жизни именно тогда, когда из нее ушла мать.

Совпадение? Или провидение?

Каков бы ни был ответ, она была благодарна.