Изнасилование – это всегда симптом психологической дисфункции, временной или хронической.

Чаще всего это отчаянный акт, возникающий из неспособности эмоционально неустойчивого, неуверенного в себе мужчины справляться со стрессом и требованиями жизни…

К изнасилованию приводит не сексуальное возбуждение, а возбуждение гнева или страха.

После перерыва Шелли Монахан уткнулась своим хорошеньким личиком в микрофон и попыталась изобразить радость, которой на самом деле не испытывала.

– Уже десять часов вечера, – весело сказала она, – и самое время для вечерней Саншайн!

Прошло семьдесят два часа с момента неудавшегося нападения на Двенадцатой и Монро, но Саншайн Шелли об этом инциденте не знала. Подавленной она чувствовала себя по другой причине: в тот день умер ее попугай Саншайн. Теперь она вспоминала его как облачко чистого желтого цвета.

В тот воскресный вечер, 9 сентября 1979 года, Шелли Монахан был двадцать один год, и она уже считалась ветераном телерадиовещания. Каждый будний день она ездила на студийном «Фольксвагене Рэббит» и высматривала машины с желтыми наклейками KJRB на окнах. Она брала рацию и начинала трансляцию, выпаливая тысячу слов в минуту: «Это Саншайн Шелли, и я еду за машиной с номерным знаком „Ю-Джи-Эф 0–3–5“. Если они просто остановятся, у меня есть для них сто долларов наличными! Они останавливаются! У нас есть еще один победитель на „САНШАЙН И СТАНЦИЯ ВЫИГРЫВАЮЩИХ!“»

Каждую субботу и воскресенье вечером она становилась «Саншайн Шелли», женщиной-диджеем. Соревнуясь с другими диджеями в «рок-поединке», она за десять минут собирала двести звонков. Когда она заболела пневмонией и вела передачи с больничной койки, ее слушал весь город, а люди носили футболки с ее именем. Ее знали больше споканцев, чем мэра. Радиостанция круглые сутки крутила рекламные ролики: «Это семь девяносто KJRB – и не забудьте поискать САНШАЙН ШЕЛЛИ! Она будет искать ВАС везде и всюду, чтобы сделать ВАС победителем, если у вас на окне желтая наклейка с изображением солнца, и НЕ ЗАБЫВАЙТЕ – в эту субботу САНШАЙН ШЕЛЛИ выступит на пульте в „Королевстве игрушек короля Нормана“…»

Конкуренты не выдерживали ее темпа. Обычная ее рабочая неделя составляла шесть с половиной дней, однажды она проработала без выходных семь недель подряд. Продвижением наклеек она занималась почти пять лет – сразу после окончания школы, – и все равно радовалась каждому победителю больше, чем многие из них сами. По будням она весь день работала в «Рэббите», спешила домой перекусить и немного поспать, а затем возвращалась на станцию, чтобы с восьми до десяти вечера записывать рекламу. В свободное время она выступала с лекциями как директор станции по работе с общественностью и участвовала в благотворительных мероприятиях. Ее базовая зарплата составляла тысячу сто долларов в месяц – по споканским меркам вполне достойно, хотя для американского вещания это считалось скромным. Но она работала бы и бесплатно.

Ее диджейский стиль был не наигранно искристым, а живым, быстрым, жизнерадостным – она не пыталась играть в «женственность» с придыханием. Ей хватало быть собой. Искренность и хорошее настроение, в отличие от многих коллег, ей не приходилось выжимать из себя. Ростом 162 см и весом едва 45 кг, «без сисек и коротконогая – я на пороге полового созревания», как она сама шутила. Когда-то она хотела стать балериной – «кургузой балериной, но балериной» – и до сих пор старалась проводить по часу в день у станка. Четко очерченное лицо ирландки-чероки оттеняли серо-голубые глаза и копна темно-русых кудрей с отблеском каштана и рыжины. И несмотря на свою самоиронию, она неизменно притягивала взгляды.

В этот не по сезону холодный сентябрьский вечер она, между пластинками, перекусила с отцом яичными рулетами. Старшая из семерых детей, она выросла в непрестижной северной части Спокана и оставалась очень близка с родителями. Через несколько минут после ухода отца пришел ночной диджей, и на этот раз она была рада уйти. Неделя выдалась изнурительной и омраченной смертью птицы. Сил у нее не осталось, а следующая смена начиналась в десять утра.

В одиннадцать вечера она передала пульт сменщику и надела пальто. Через час с работы возвращался муж, и до его прихода ей нужно было разобрать белье из прачечной. Она обошла разбросанные кирпичи, инструменты и проломы в стенах – в KJRB шел ремонт.

Пару недель назад она подняла глаза и увидела стоявшего за стеклом незнакомца, уставившегося на нее; как он вошел, она из-за наушников не услышала. К непристойным звонкам она привыкла, но тогда в студии была одна. Некоторое время мужчина за ней наблюдал, а потом исчез. Когда через несколько ночей это повторилось, она сказала менеджеру станции:

– Не хочу показаться инфантильной, но странные мужчины появляются когда угодно. Вы могли бы поставить на дверь аппаратной задвижку, чтобы я могла запереться?

Еще она попросила установить прожектор на поле, служившем парковкой. Станция стояла на продуваемой ветрами пустоши за жилым районом Саут-Хилл, сразу за городской чертой. Ни одну из просьб не выполнили.

Шагнув в темноту, она вздрогнула. Календарь показывал конец лета, но холодный ветер выл так, как обычно только в лесу – типичный Саут-Хилл. Света не было. Направляясь к своему «Фольксвагену Жук», она плотнее запахнула пальто. Несколько минут назад она говорила слушателям: «В Спокане холодная ночь – около нуля и ниже. Утром одевайтесь теплее!»

Летняя нега закончилась. Она подняла взгляд на россыпь звезд.

На парковке что-то шевельнулось.

– Дорогой? – окликнула она. – Ты?

Иногда муж приезжал ее встречать.

Ей показалось, что мелькнул силуэт. Она сделала еще шаг – и рука схватила ее за шею. Мужской голос сказал:

– Ни звука, или я тебя убью.

Он сжал ей горло и потащил в поле. Она брыкалась и извивалась. Ремешок сандалии расстегнулся, и та слетела. Единственный человек, который мог ей помочь, сидел в студии с наушниками. Она закричала – нападавший попытался засунуть ей в рот руку. Она сильно укусила его, и он ударил ее по лицу. От удара зуб вонзился в нижнюю губу.

Она пыталась вырваться и кричать.

– Заткнись! – сказал он.

На полпути через поле, метрах в сорока пяти от Пятьдесят седьмой авеню, ей удалось убрать его руку и снова закричать. Он ударил ее по носу – она почувствовала, как тот хрустнул.

Она попыталась разглядеть его, но вокруг не было ни проблеска света. Она боролась с невидимой силой, с чьим-то присутствием. Вспомнилась Нанетт Мартин – пропавшая школьница, части тела которой находили по всему Спокану.

«Господи, – молилась она, – не дай мне стать еще одной Нанетт Мартин. Если Ты меня спасешь, я сделаю так, чтобы Ты мог мной гордиться…»

Посреди поля он бросил ее на землю и навалился сверху. Она захлебывалась кровью.

– Подожди! – выдохнула она. – Что происходит? Пожалуйста, подожди… остановись…

Он ударил ее слева по лицу. Она все время переворачивалась на живот, чтобы кровь стекала и она не захлебывалась, но он снова и снова переворачивал ее на спину и бил. Изо рта шли розовые пузыри. Она была вся в грязи и сорняках. Левая сторона лица, казалось, разбита полностью.

Она попыталась сосредоточиться на звезде. Ее трясло от холода. Мужчина возился с ее одеждой, но она почти не чувствовала его прикосновений. Она смотрела на звезду и молилась: «Пожалуйста, Боже, выведи меня отсюда живой».

Он расстегнул пуговицу, стянул с нее джинсы, сорвал рубашку и трусы, бюстгальтер натянул ей на шею. Затем попытался раздвинуть ей ноги. Она сжимала их изо всех сил, а он на каждую попытку сопротивления отвечал ударами – по лицу, в бок, по рукам, плечам, бедрам, спине, обрушивая на нее непрерывный поток.

– Грудь у тебя маленькая, но красивая, – тихо сказал он. – Что ты надеваешь, когда ложишься спать?

Она пробормотала:

– Короткую пижаму.

– У тебя есть парень?

При мысли о муже у нее вырвался стон.

– Заткнись! Если не заткнешься, я тебя убью!

Она подумала: «Он меня убьет. Я умру. Я позволю ему делать все, что он захочет. Я не хочу умирать…»

Он попытался в нее войти, но не смог. Когда он наклонился над ее телом, она увидела, что волосы у него над ушами торчат, «лохматой» стрижкой. От него пахло ополаскивателем или лосьоном после бритья. Он попытался войти в нее ректально, но не смог.

– Тогда ты сделаешь мне минет, – сказал он.

Он поднес член к ее губам, но ее так трясло, что она не могла открыть рот. Он терся об ее тело, а она пыталась не замечать происходящее, сосредоточившись на муже. «О Боже, – говорила она себе, – он расстроится, если я не разложу одежду». Следующая мысль была: «О Боже, мне нужно снять эти рекламные ролики…»

Безумец двигался вверх и вниз по ее телу, терся об нее, сосал, облизывал и покусывал ее соски и гениталии, поднимался на колени, чтобы поиграть с собой, а затем снова опускался на ее тело, пытаясь проникнуть внутрь. Она старалась отвлечься воспоминанием о монахинях, в начальной школе учивших ее чистописанию, заставляя удерживать ластик на тыльной стороне ладони.

Громкие приказы возвращали ее к реальности – к сорнякам и темному полю. Она уже не чувствовала стыда – все тело пульсировало от боли, и она ощущала себя полумертвой.

Затем он приказал ей мастурбировать. Она совершала движения, а он приподнялся на коленях и трогал себя.

– Хорошая задница, хорошие сиськи, – бормотал он.

Когда он сунул ей в рот язык, она постаралась не обращать внимания на скользкое ощущение. Он снова поднялся, дернулся и навалился на нее на четвереньках. Она почувствовала теплую струйку – больше снаружи, чем внутри, – и он замер.

Некоторое время спустя он перевернул ее на живот – она по-прежнему не могла видеть его лица, – затем похлопал по ягодицам и погладил бедро.

– Я не хотел причинить тебе боль, – сказал он.

Он признался, что иногда мастурбировал под ее диджейское шоу. Сказал, как сильно восхищается ее талантом радиоведущей.

– Мне не хотелось бы, чтобы это случилось с тобой еще раз, – добавил он сочувственно.

Говорил он спокойным, почти расслабленным тоном – как будто после близости, будто заботился о ней.

Она повернула голову, пытаясь разглядеть его лицо, но в кромешной темноте смогла различить лишь очертания глаз. Ей показалось, что они слегка раскосые, но уверенности не было. Она могла сказать только, что он крупнее ее, возможно, около двадцати лет, волосы темно-каштановые, длиннее обычного, ладони и пальцы – короче, чем обычно. На нем была клетчатая рубашка, темный жилет и светлые брюки. Пахло от него не «Брют» и не «Аква Велва», но чем-то из той же категории. Она знала: даже когда все остальное забудется, этот запах останется.

– Знаешь, я знаю, где ты живешь, – сказал он, поправляя одежду. – Расскажешь кому-нибудь – и я найду тебя. Я вернусь и убью тебя.

– Я не расскажу, – дрогнувшим голосом сказала она. – Клянусь Богом, никому не расскажу.

Он снова похлопал ее.

– Я скоро уйду, – сказал он. – Что будешь делать?

Она попыталась ответить так, как ему хотелось бы:

– Я… просто сяду в машину и поеду домой.

– Ладно. Слушай, я не хотел тебя обидеть. Но тебе не следовало со мной драться. Мне пришлось тебя ударить.

Она лежала на животе, уткнувшись лицом в сорняки. Он снова заговорил:

– Еще один вопрос. Как ты планируешь развивать свою карьеру на радио?

Ответить она не смогла. Рот был полон крови и грязи, слова не складывались. Она подождала, пока стихнет шорох его шагов по сухой траве, и села. Когда поняла, что он ушел, страх сменился яростью. Она пожалела, что у нее нет пистолета. Она всегда ненавидела оружие, но знала: сейчас выстрелила бы ему в спину и продолжала бы стрелять – снова и снова.

В ноздрях стоял его запах. Она подобрала одежду, поднялась на ноги и, шатаясь, пошла к студии. Уже внутри она поняла, что была голой. Она надела штаны и рубашку и сказала ночному диджею, что ее изнасиловали. Затем забилась в угол и свернулась клубком.

Через несколько минут прибыли полиция штата и помощники шерифа. У нее стучали зубы.

– Пожалуйста, – попросила она, – заверните меня в одеяла.

Она посмотрела на большие студийные часы. Было несколько минут первого. На улице, почти без одежды, при нулевой температуре она провела больше часа.

Ее срочно доставили в больницу «Диаконисс». Обручальное и помолвочное кольца слиплись от крови. Медсестра стерла кровь с лица и попыталась прочистить нос. Левый глаз опух и не открывался. Прибыл муж, готовый к драке. Он крепко сжал ее руку и спросил:

– Как он выглядел?

– Не знаю, – пробормотала она. – Рост около метра семидесяти пяти… может, чуть выше. Коренастый, темные волосы, глаза чуть раскосые.

– Я его убью, – сказал он. – Где он? Я его убью!

Она долго лежала на рентгене, и когда вышла, ее ждали отец и мать. Она впервые увидела, как плачет отец. Он повторял:

– Детка, если бы я не уехал… если бы я не уехал…

Приехал ее приходской священник, затем директор программы и менеджер радиостанции. Директор обняла ее, поцеловала и, казалось, едва сдерживала слезы. Все смотрели на ее избитое тело.

Лаборанты поместили ее под ультрафиолетовый свет, сняли следы спермы с ее ног и одежды, затем взяли образцы из ее окровавленного рта, горла и других телесных полостей. Ее постоянно тошнило. Врачи пытались дать ей таблетки – противозачаточные и препараты от заболеваний, передающихся половым путем, – но из-за рвоты они не удерживались и выходили обратно.

В полицейском управлении для фотосъемки ее попросили раздеться. Пожилой мужчина с фотоаппаратом погладил ее по дрожащей руке и сказал:

– Не волнуйся, обычно я фотографирую трупы, так что все, что ты мне покажешь, я уже видел.

Его неуклюжая шутка немного ее успокоила.

По дороге домой в машине шерифа у нее начались сухие рвотные спазмы. Они повторялись каждые десять минут в течение пяти или шести часов и полностью ее обессилили. Она больше не контролировала свое тело. Ей казалось, что она больше никогда не сможет вернуться к нормальной жизни. Насильник пригрозил вернуться и убить ее.

В каком-то смысле он ее уже убил.