У меня с матерью совершенно нормальные отношения. Мы прекрасно ладим. Ничего сексуального в них нет и близко.

Джини Перхэм, собираясь на первую встречу с Гордоном и Рут Коу, не представляла, чего ожидать. Кевин часто с гордостью говорил о своей матери, однако всегда были и «но».

– Твои родители не решат, что неуместно приводить женщину? – спросила она. – Ты ведь все еще живешь с женой?

Он сказал:

– Зайчик, они тебя полюбят.

Так он стал ее называть в последнее время. Она заметила, что он вообще многих переименовывал: Джей Уильямс стал Джейхаммадом – в честь Мухаммеда Али, старый школьный приятель Джон Найберг – Горбуном или Горбоносым, Гордон Коу – Гордо, а Рут – Мать-Медведиха. Джини не понимала, почему он не называет людей их настоящими именами или хотя бы общепринятыми прозвищами. Возможно, дело было в избытке воображения – части его обаяния.

В качестве умилостивительного жеста для Рут они, по его инициативе, взяли с собой Кэти – колли покойной Ширли Перхэм. По словам Фреда, в маленькой квартире Джини такое большое животное будет страдать. Она спросила, почему матери вообще нужно «умилостивительное приношение».

– О, она считает меня неудачником, – сказал он, на своей обычной безумной скорости мчась к родителям. – Я вернулся сюда уже три года назад, и она думает, что я ничего не добился. И она так и не простила мне женитьбу на Дженнифер. После того как мы снова сошлись, она несколько месяцев со мной не разговаривала.

Джини не выдержала и рассмеялась.

– Кому вообще в голову могло прийти, что ты неудачник?

За эти первые месяцы знакомства она видела перед собой хорошо одетого молодого риелтора, у которого, казалось, столько свободного времени, что она и сама подумывала заняться недвижимостью и жить так же легко.

– Мать считает меня неудачником, – тихо повторил он. – И отец, скорее всего, тоже.

Она вспомнила один резкий разговор Рут Коу с сыном. Кевин тридцать минут орал в телефон – полная противоположность кроткому молодому человеку, с которым она встречалась. Он ругал мать и называл «дешевкой» и «скрягой». Бросив трубку, он посмотрел на Джини так, будто удивился ее присутствию.

– Прости меня, – сказал он. – Просто она меня раздражает. Моя сестра получает все. Ты можешь представить? Чтобы устроить ее в колледж, мать продала свои бриллианты! Кэти всегда получала больше, чем я.

Джини подумала, что это странный разговор для взрослого человека, но от осуждения воздержалась.

Кондоминиум впечатлял. Он находился в трехэтажном здании среди елей, на углу Седьмой и Монро, в одном из старейших районов Саут-Хилла. Здесь стояли первые особняки споканских лесозаготовительных и горнодобывающих магнатов: каркасные дома с георгианскими фасадами, дорическими колоннами и балконами, витражами в форме камеи, преломлявшими яркие цвета в лучах послеполуденного солнца. В некоторых домах в плантаторском стиле даже были комнаты для прислуги. В десять лет Джини Перхэм умоляла отца катать ее по этим холмистым улицам.

– Вот их квартира, – гордо сказал Кевин, указывая на окна верхнего этажа со стороны двора. – Ночью они видят весь город – здание газеты и все прочее.

Дверь он открыл своим ключом. Собаку провели в маленькую гостиную, и Джини невольно зажмурилась. Доминировал синий цвет – от ковра до стен. В углу стоял каменный камин, висела большая хрустальная люстра с подвесками, а мебели во французском провинциальном стиле было столько, что она стояла вплотную. Стены были сплошь увешаны гравюрами в позолоченных, завитых рамах.

– Это что, – сказал Кевин. – Ты бы видела наш старый дом на Двадцать девятой. Его мама превратила в дворец.

Джини легко это представила.

Вошла женщина – и будто заполнила собой всю комнату.

«Боже, какое зрелище», – подумала Джини.

На ней был костюм королевского синего, туфли на шпильках, крупный жемчуг и бриллиантовая заколка. Волосы – иссиня-черные кудри, словно спиральная туманность. Кевин говорил, что матери пятьдесят девять – и легкая обрюзглость это подтверждала, но черты лица под плотным макияжем были почти идеальны: полные губы и темные, глубокого синего цвета глаза, как у сына. И вдобавок – рубенсовская фигура. Джини была впечатлена.

– Я – Рут Коу, – произнесла женщина, протягивая руку, усыпанную кольцами. – Так приятно познакомиться. Фред так много о тебе рассказывал.

На мгновение Джини растерялась: кто такой Фред? Но пожала руку и кивнула.

– Садитесь, – сказала хозяйка и тут же увлеклась разговором с Кевином.

Сначала Джини не могла понять акцент, но потом узнала – чистая Алабама. Ее отец служил там на авиабазе. Почему Кевин не сказал, что его мать с Юга?

Миссис Коу была чрезвычайно дружелюбна.

– А вот и Кэти! – сказала она, опускаясь на колени перед колли и осматривая ее как на выставке. – О, какой окрас!

По словам Кевина, в семье всегда держали породистых колли, и мать в этом разбиралась.

Из другой комнаты доносился слабый звук радио или телевизора. Он смолк, и появился мужчина – сдержанный, почти без выражения. Крепкий, ростом с Кевина, с седыми волнистыми волосами и четким профилем. Но глаза – запавшие, усталые. Джини подумала, что управлять газетой, должно быть, тяжело.

Без лишних церемоний его представили, и миссис Коу сразу переключилась на рассказ – о недавней эвтаназии любимого самоеда:

– Это как потерять собственного ребенка!

Она говорила с надрывом, будто готова расплакаться.

– Единственное, что меня спасло, – это моя драгоценная дочь. Великолепные дети! Она прилетела из Сиэтла, чтобы быть рядом со мной. Помнишь, Лапусик?

Гордон Коу кивнул.

Кевин тихо пояснил:

– «Великолепные дети» – это она так называет мою сестру Кэти.

Джини никогда не слышала, чтобы человека величали во множественном числе, но спрашивать не стала – в любом случае было бы нелегко вставить слово. Миссис Коу настояла, чтобы они осмотрели квартиру, извиняясь:

– Это совсем не то, что мой старый дом на Двадцать девятой. Такое ми-и-лое местечко…

На кухне она вдруг заговорила о южном детстве: магнолии, большие залы, обшитые дубом, черные слуги с подносами джулепов. Джини стало казаться, что речь идет о настоящем поместье.

– Слава богу, мы оправились от того, что сделал с нами Север, – сказала она вдруг, и в голосе прозвучала жесткость. – Эти ужасные янки нас просто выпотрошили.

Полные губы женщины раскрылись, обнажив ярко-белые зубы, Джини показалось, что она сдерживает сильную ярость. Джини принялась было что-то комментировать – в отношении Гражданской войны у нее были собственные сильные чувства, – но мрачный взгляд Кевина заставил ее замолчать.

Миссис Коу перешла к расовым проблемам.

– Мы просто показали им их место и убедились, что они там и останутся. Не то что эти северные нигеры.

– Рут, ну же! – одернул ее Гордон.

Она снова переключилась – теперь на дом в Спокане:

– Я полностью его переделала! Заменила входную дверь французскими дверями. Двойные двери с латунными ручками посередине? Я прибила синий бархат к панелям, висящим в прихожей, – она хлопнула в ладоши, как ребенок, – и бархатный канат вместо перил. И милейший фонтанчик в углу, и яркие серебряные звезды, вмонтированные в потолок, и блестки на потолке подвала…

Джини интересовало, почему женщина так напоминала карикатуру на южанку, и почему отец и сын так нервничали из-за представления. Рут Коу производила сильное впечатление – из тех людей, которые вытягивают энергию из всех вокруг. Вести с ней разговор на равных казалось невозможным. И все же больше всего Джини запомнила, как она обращалась с собакой – сюсюкала почти по-матерински.

К концу визита миссис Коу показалась ей общительной и внимательной, несмотря на всю эксцентричность. Но, выходя, Джини чувствовала странную усталость. По дороге домой она спросила:

– У тебя есть старший брат по имени Фред?

Кевин несколько раз начинал объяснение, обрывал себя и, наконец, признался, что Фред Коу – это он.

– Откуда взялся «Кевин»?

– Мне всегда нравились мужские имена на «К». Однажды вечером мы с Дженнифер придумывали имена, и мне пришло в голову «Кевин». Оно красиво звучало, поэтому я решил его оставить.

Он признался, что именно он и есть тот самый Ф. Х. Коу, написавший «Секс в Белом доме». Добавил, что еще одной причиной смены имени было желание запутать кредиторов в Лас-Вегасе.

– Джини, я не хотел тебе лгать, – сказал он.

Он объяснил, что его финансовые проблемы начались из-за попытки открыть в Спокане дискотеку и того, что риелтором он работал лишь неполный рабочий день. Сказал, что к недвижимости его подтолкнул отец. Сказал, что ему жаль мать и ту скучную жизнь, которую Гордо заставил ее вести. Сказал, что хотел бы устроить для нее лас-вегасский образ жизни.

– Она бы отлично вписалась, – добавил он.

Джини согласилась.

Она спросила о южном акценте.

Он сказал, что мать родилась и выросла в Спокане.

– Она любит притворяться, вот и все. Ей нравится придумывать истории.

– Пару раз она говорила как шекспировская актриса, – заметила Джини. – «нэ одной» вместо «ни одной», «помадор» вместо «помидор»…

– Она называет это королевским английским. Думаю, подхватила его в школе.

– В школе?

– Ей стало скучно, и она пошла в школу обаяния. По сути, учиться ей было нечему. Она была моделью с двенадцати лет. Видишь ли, она преподает обаяние и модельное дело.

Джини не могла представить миссис Коу в этой роли.

– Где? – спросила она.

– О, женские клубы. Благотворительные мероприятия. Она читает лекции в Христианском союзе молодых женщин. Учит девушек из малообеспеченных семей, как сидеть, стоять, ходить и так далее. Много занималась организацией модных показов для магазинов.

Он немного помолчал и спросил:

– Эй, что ты думаешь о Гордо?

– Очень видный, – сказала она. – Он похож на главного редактора. Во многом он напоминает мне тебя. Тебе кто-нибудь это уже говорил?

– Ты не очень наблюдательна, – холодно ответил Кевин. – Я похож на мать. Так все говорят.

«Все, кроме меня», – подумала Джини. Откуда, по его мнению, у него такое лицо? Линия подбородка в точности как у отца. Он, как отец, выгибал одну бровь, когда говорил, и так же стискивал зубы, растягивая губы между фразами. Но если ему важно думать, что внешность он унаследовал от матери – что ж, пусть так.

Он ей слишком нравился, чтобы спорить.

Она научилась наслаждаться их долгими разговорами. Он был самым возбуждающим мужчиной, которого она знала. Иногда он казался чрезмерно озабоченным деньгами и имуществом – вереницей «Кадиллаков», которыми он будет владеть, особняком на Саут-Хилл, кооперативной квартирой в Нью-Йорке и «Лирджетом» для полетов туда и обратно, – но Спокан был торговым городом, и трудно было винить его за усвоенные привычки.

Сколько раз он, должно быть, слышал рассказы отца о богатых братьях Коулз и истории матери о потерянном семейном состоянии?

Кевин никогда не отрицал, что он материалист – «радикальный капиталист», по его выражению. Ему нравились зеленые чернила – цвет денег, и он держал пластиковый знак доллара, символ своей гуру Айн Рэнд, на приборной панели машины.

Джини знала много местных мужчин, одержимых деньгами – это было частью жизни в Спокане. Кевин, по крайней мере, это признавал.

* * *

По мере того как крепла их дружба, он начал показывать ей письма, которые писал в «Споксмэн-ревью» с предложениями по улучшению города. Он с гордостью демонстрировал свои тексты, и она заметила, что они всегда идеально напечатаны, грамматически безупречны и сформулированы с профессиональной точностью.

Однажды утром она взяла газету и прочитала письмо о необходимости привлекать в город новые отрасли промышленности. Она узнала подпись: «Экс. Дрю Батлер, Спокан Метро Гроув» – и в шутку отправила письмо от себя, закончив его словами: «Кто этот сумасшедший Экс. Дрю Батлер со своими безумными идеями?» Подписалась «ПиПи Куча».

Когда письмо напечатали, Кевин с горечью его прокомментировал. Она долго не решалась признаться, что автор – она. Для него «Спокан Метро Гроув» и «Экс. Дрю Батлер» вовсе не были шуткой.

Она понимала, что, какую бы дорогу он ни выбрал, исходного материала – смелых, творческих концепций, широких идей – ему хватит на всю жизнь. Все, чего ему не хватало, как он сам часто говорил, – финансовой поддержки и, возможно, чуть большей «сосредоточенности». Время и труд окупятся, она в этом не сомневалась так же, как и он.

Ее радовало, что его политические взгляды оказались близки к ее собственным. Он называл себя этическим объективистом. Она считала себя умеренным консерватором: читала Айн Рэнд, в целом соглашаясь, и агитировала за Джеральда Форда. Эта новость его явно обрадовала.

Иногда она удивлялась, как в ее жизни появился такой человек. Мальчишеской непосредственностью, застенчивостью и чувством юмора он, казалось, очаровывал всех. Он мастерски владел «радиоголосом» и легко разыгрывал сценки с официантками, билетершами, работницами заправок – и те смеялись вместе с ним.

Он прекрасно разбирался в радио, особенно в диджейских шоу, и с удовольствием высмеивал местные программы. Восхищался Саншайн Шелли с KJRB – энергичной, быстрой, с очень личной подачей. Он признался, что очарован ее голосом. Впрочем, его очаровывали все женщины – и это он тоже не скрывал. Но больше всех, повторял он, его очаровывала Джини.

Ей нравился его непринужденный стиль, так отличавшийся от знакомых ей споканских мужчин. Когда они шли, он брал ее под руку или обнимал за плечо. Дарил безделушки, сувениры, однажды – позолоченного фарфорового кота к ее трем живым. Иногда в прачечной ее ждала заказанная им желтая роза.

Она восхищалась его привычками: он всегда был чист, ухожен, от него приятно пахло. Казалось, он тщательно следит за собой – и это только усиливало впечатление.

Поэтому ее удивило, что после четырех или пяти свиданий секс оказался разочарованием. Он не смог возбудиться, затем переключился на оральный секс – для нее это было непривычно, но в итоге у него получилось. Он вошел в нее, выпрямив руки, будто отстраняясь от верхней части ее тела. Казалось, его раздражало, что он не может кончить. Все закончилось быстро – от первого прикосновения до того, как он резко вскочил с кровати. У нее осталось ощущение, что он почему-то воспринимает происходящее как нечто неприятное.

Она решила, что, возможно, ожидала слишком многого. Они разберутся.

Однажды ночью в машине он сказал, что любит ее. Она не ответила – не доверяя собственной реакции.

Был август, и через несколько дней она собиралась взять отпуск и поехать собирать пшеницу – ежегодная традиция. Там, под открытым небом и жарким солнцем, она чувствовала себя лучше всего. И надеялась, что по возвращении поймет, нашла ли она идеального мужчину.

За пару дней до отъезда они случайно встретили ее подругу, которую она не видела несколько месяцев. Коу повел себя резко, почти враждебно. Джини не понимала почему: Сью Барби была замечательной, они должны были поладить.

На следующее утро Джини позвонила ей.

– О, Джини, – сказала Сью, – я хотела с тобой поговорить, но не хотела показаться навязчивой. Джини, милая, послушай меня. Я что-то в нем увидела. И он понял, что я это увидела. Ты заметила, как он отреагировал? Не проси меня объяснить. Это невозможно объяснить. Джини, послушай меня. Там нет ничего.

– Там… ничего? – повторила она.

– Он пустышка.

Джини была обескуражена и обижена. Она не думала, что Сью может так ошибаться.