Эмилия была приговорена к пяти годам заключения; Изабелла – к восьми. Судья сказала, что она сочувствует тому, через что им обеим пришлось пройти, но их ложь повлекла за собой гибель еще троих людей. Что обнаружение Комнаты Исповеди затянулось из-за их промедления. Приговор Изабеллы оказался строже, потому что Эмилия все-таки явилась с признанием. Но одного чистосердечного признания оказалось недостаточно. Точно не для того, чтобы полностью избежать заключения. Не настолько, как она надеялась. Эмилия рассчитывала, что они легко отделаются, если за дело возьмется судья Уотсон. Но это бы не удовлетворило общественное мнение. Это бы не пресытило их жажду.

А потом все и случилось: вот так просто. Все кончено.

Больше никаких жертв. Никаких новых имен. Ни одного поста.

Судебное дело закрыто.

Комната Исповеди хранит молчание.

До сегодняшнего дня.

Конец

Удаляю последнюю строчку и выдыхаю. Я закончила.

Слезы обжигают мои глаза, и я улыбаюсь. Нет, из моей груди вырывается смех.

Я наконец-то закончила.

Я хорошенько разминаю шею, отрываю руки от клавиатуры и щелкаю костяшками. Время в тюрьме не пошло на пользу моему телу: я теперь чувствую себя старой, более ограниченной, как будто бы два с половиной года, которые я провела внутри камеры, сломали мне крылья. Даже несмотря на то, что меня отпустили, – а я на свободе уже столько же, сколько была в заточении, – я уже никогда не стану прежней. Ни снаружи. Ни внутри.

Громкий хлопок раздается откуда-то позади меня, и я резко оборачиваюсь. Звук был внутри дома?

Качаю головой, возвращаюсь к ноутбуку. Они не смогут мне навредить. Больше нет.

Я пролистываю вверх, любуясь тысячами слов, пролетающими мимо, – история, которую я рассказывала сама себе, наконец-то полностью записана. Сотни листов разбросаны по столу, последняя страница лежит позади экрана. Я тянусь за ней и держу в руках какое-то время, тонкая бумага изгибается между пальцев. Такая тонкая, что ее даже невозможно поставить прямо, – но мне дали только такую.

– Вот что у нас есть, – сказал мне охранник. – Это или ничего.

Я кладу последнюю страницу поверх ближайшей стопки – она лежит слева на полу за моим стулом – и делаю шумный вдох.

Я провела в тюрьме уже несколько месяцев, когда впервые попросила клочок бумаги. Я надеялась, что, если изложу историю глазами другого человека – наблюдателя за тем, как разворачивались события, – мне будет легче пережить все случившееся. Как только меня выпустили и я заселилась в свой новый дом всего в часе езды от родителей, я начала записывать, печатая свою историю в перерывах между сменами в ближайшей деревенской библиотеке и попытками построить в каком-то роде новую жизнь после всего, что стряслось. На последней встрече с инспектором по надзору перед окончанием моего срока она сообщила, что гордится мной. И, как мне кажется, действительно есть чем гордиться: сохранив все возможное из своей прежней жизни – Дженни часто заглядывает, и мои родители заезжают, по меньшей мере раз в неделю, Мими крутится рядом с ними, уже неразлучная за такое продолжительное время, проведенное вместе, – я построила новую жизнь. Новые друзья, новый дом на новом месте. Новая работа. Я начала заново. И приложила усилия, чтобы двигаться вперед.

Я поднимаю руки вверх над головой и потягиваюсь, мой позвоночник громко щелкает, позвонок за позвонком. Я опускаю руки вниз и осматриваю стол в поисках пульта от телевизора. Я поворачиваюсь на стуле, изучая комнату. Вот же он – на маленьком диване, втиснутом в угол единственного жилого помещения. Убеждали, что он трехместный, но на нем едва хватит места на одного.

Я прохожу через комнату и включаю телевизор, и меня тут же приветствует диктор новостей. Она рассказывает одну и ту же историю на повторе с самого утра, и по всем остальным каналам идет то же самое.

– Комната Исповеди – форум, который привел к признаниям в убийстве, гибели восьми людей – был удален после того, как нападения прекратились. Однако сегодня рано утром возник новый сайт с сообщением, подражающим манерам предыдущего. Полиция уже занимается расследованием, и этим утром старший инспектор уголовного розыска Уайлд, которая вела это дело пять лет назад, сделала следующее заявление.

Я прищуриваюсь, сверля взглядом появившееся лицо Уайлд, волнение закипает в моей груди всякий раз, когда я думаю о ней. Теперь она старший инспектор – продвижение, которым ее вроде как наградили за задержание меня и Изабеллы, хотя самих людей, которые дирижировали всей этой схемой, полиция так и не схватила. Как будто бы уже нас одних оказалось предостаточно.

– Внимание всей страны было приковано к делу пять лет назад, и мы восприняли новое признание с максимальной серьезностью. Любой, кто бы ни решил написать в таком стиле, даже если рассматриваемый пост – всего лишь баловство, будет наказан по всей строгости закона, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы подобные люди предстали перед правосудием и получили по заслугам.

Я отворачиваюсь от телевизора, бросаю взгляд на второй монитор, где открыта новая Комната Исповеди. Новый пост, как всегда, выделен жирным шрифтом:

Аноним 01

Соскучились?

Прошло много времени, так что давайте-ка займем вас кое-чем.

Но на этот раз все будет по-другому.

Без имен. Без локаций.

Коротко и просто:

Убийство.

Опять начинается.

Скрипит дорожный гравий, галька разлетается в стороны. Я мгновенно вскакиваю и подбегаю к окну сбоку, чтобы меня не было видно. Никто не предупреждал меня о приезде: новые друзья живут не так близко, чтобы случайно забежать по пути, а из моей прежней жизни только самый близкий круг вообще в курсе, где я теперь обитаю: мои родители, Дженни, Изабелла… вроде все.

Я подглядываю через штору – подъезжающий автомобиль останавливается. Дверь распахивается, на дорожку ступает нога, хрустя камнями. Появляется человек. Поворачивается к дому и…

Я резко вдыхаю.

Это Киран.

Киран у моего дома.

Но для чего? И как? Он не должен был знать, где я.

Поначалу он навещал меня в тюрьме, и я с нетерпением ждала, когда увижу его нежное лицо, его умиротворяющую улыбку. С ним был связан лучший момент каждой недели. Но с каждым последующим месяцем встречи с ним все меньше походили на подарок и становились все более мучительными. Они только снова напоминали мне обо всем, что могло бы быть между нами, не помешай нам трагедия и ужас. Я уже никогда не смогу быть той Эмилией, которую он любил. Поэтому в какой-то момент я попросила его больше не приезжать. Сказала, что для нас обоих будет лучше дальше двигаться каждому своим путем. Он еще какое-то время продолжал появляться, но я не выходила. И спустя несколько недель высиживания напротив пустого стула в комнате для посещений он наконец сдался.

Он исчезает из поля зрения, и я закрываю глаза в ожидании звука, который, я уже знаю, вот-вот раздастся. Пять, четыре, три…

Он звонко отстукивает знакомый ритм – тот же, что и всегда.

Могу ли я тихо постоять тут, как будто меня нет? Может, я не дома. Но моя машина здесь. А чтобы куда-то выехать отсюда, без нее не обойтись. Единственное место, где я могу быть еще, – это на прогулке в лесу.

Если я постою здесь полностью неподвижно, через несколько минут он сдастся и вернется в свой автомобиль и навсегда исчезнет.

Но что, если он будет шататься поблизости, зная, что я не могла далеко уйти? Нужно, чтобы он уехал. И единственный способ заставить его сделать это – дать ему ясно понять, что ему здесь не рады. Я быстро направляюсь к двери, берусь за ручку, но останавливаюсь; мои пальцы дрожат, сердце болит. Я глубоко вдыхаю до конца, до самого предела легких. Мне нечего бояться. Даже если расставание с ним разобьет мне сердце, я должна это сделать. И, быть может, на этот раз он наконец-то меня отпустит. Это будет завершением для нас обоих.

Я хватаю ручку и поворачиваю, тяну дверь на себя.

Вот так запросто, спустя столько времени – он. Так же, как всегда. Он почти не изменился: у него все еще темно-русые волосы, но теперь их приправляет седина. Теплые янтарные глаза выглядят удивленно.

– Привет, – тихо говорит он.

– Чт… что ты здесь делаешь? – запинаюсь я.

Он едва заметно вздрагивает, и мое сердце опускается, когда выражение его лица меняется. Я не хотела говорить так резко. Но я не представляю, как еще можно отреагировать на то, что он появился у моей двери.

– Я хотел убедиться, что ты в порядке после…

Он поднимает руки.

– Всего, что происходит.

Я пожимаю плечами, опускаю взгляд на свои ноги, поджимая пальцы от холодного сквозняка, залетающего в открытую дверь.

– Вполне.

– А ты… ты видела признание?

– Как и все.

Он медленно кивает, не проронив ни слова. Киран хмурится, и его лицо приобретает выражение, которое я не могу прочесть. Раньше я расшифровывала его эмоции с легкостью – они всегда были для меня прозрачны. Утраченная близость превратила нас в чужих. Но в этом и состоял замысел. Он не может быть моим, а я не могу принадлежать ему – уж точно не так, как мы себе это представляли, только не после всего прожитого и точно не после того, что я натворила. Он заслуживает большего. Лучшего.

– Как ты узнал, где меня найти, Киран? – спрашиваю я, еще раз посмотрев на него. – Ты не должен был знать, где я.

– Я знаю… Прости меня. Я увидел признание этим утром и запаниковал, что ты здесь совсем одна, смотришь, как все это рушится. Я волновался.

– Но кто его тебе дал? – Я скрещиваю руки на груди, немного отступаю назад, чтобы прикрыться дверью. – Это Дженни?

Он ничего не отвечает, но все уже читается на его лице, в опущенных бровях, в непроизвольном почесывании челюсти – похоже, я все еще умею его анализировать и сейчас.

– Ей не следовало этого делать. Никому не положено знать…

– Я понимаю, и, прошу, не вини ее. Она дала его мне, потому что я был так обеспокоен, а она знает – ты должна знать, – что я никогда бы не сделал ничего такого, что подвергло бы тебя опасности. Так что, ты… Ты в порядке?

Я не отвечаю. Не могу. Просто смотрю на его красивое лицо, мои глаза увеличиваются от видений, которые чудятся мне в пространстве между нами.

– Знаешь, если тебе нужна помощь, мы можем дать…

– Мне не нужна помощь, – говорю я и один раз категорично качаю головой. – Со мной все в порядке… Тебе действительно нужно уйти.

Он отступает, сначала с порога, потом на дорожку, переминается с ноги на ногу.

– Прости… Мне не следовало сюда являться.

– Да, – шепчу я ломающимся голосом, слезы обжигают мои глаза. – Тебе не следовало… Мне пора. Уходи. Пока, Киран.

Я захлопываю дверь, гул разносится эхом. Прислоняюсь спиной к грубому дереву с тяжелым чувством. Я жду почти две минуты, сто двадцать долгих секунд, и наши отношения, все, что между нами было, и все, о чем мы мечтали, пролетают перед моими глазами, как слайды диафильма. Воспоминания, окрашенные в сепию. А с другой стороны двери ни единого движения. Ни скрипа гравия. Видимо, он стоит там и в его голове так же проносятся воспоминания, как и в моей. Я понимаю, чего он ждал… Он надеялся на большее, чем мог получить. Киран должен был понимать, что уже никогда не сможет вернуть меня. Наши отношения сломались, как было сломано многое.

Комната Исповеди оставила после себя слишком много жертв.

Не все из нас мертвы.

Наконец он двигается с места, слышны его шаги по кирпичному крыльцу, хруст камней в сторону подъезда. Хлопок автомобильной двери. Рычание двигателя. И вот он уезжает прочь.

Я перевожу взгляд на окно и слежу, как машина катится по съезду, резко поворачивает налево на дорогу и исчезает из вида.

Я плюхаюсь на стул, он крутится подо мной, медленно делает круг, и комната расплывается за стеной слез. Я отрывисто шмыгаю носом, встряхиваю перед собой руками. Эти эмоции мне не нужны. Подобные чувства не принесут мне никакой пользы. Напрасно сидеть здесь и оплакивать утрату. Я должна быть благодарной за то, что у меня есть.

И я благодарна за этот дом. Маленький, из красного кирпича, покрытого плющом, покосившаяся калитка, завершающая длинный подъезд к дому из гравия, притененная деревьями, вливающимися в большую рощу. Ближайшая деревня почти в девяти милях отсюда. Мили до Лондона. Далеко от мира. В уединении. Укромно.

Я встаю, выхожу из гостиной в узкий коридор, ведущий в кухню. Когда я прохожу в дверь, мой взгляд, как всегда, притягивает лесной пейзаж за окном: густые заросли создают зловещую атмосферу.

Бах.

Тот же самый громкий удар отдает в мои ступни, и я оборачиваюсь на дверь слева от меня – дверь под лестницей. Дверь, которая ведет в другую часть дома, которому я так благодарна…

Подвал.

Я прохожу в нее и щелкаю выключателем. Одинокая лампочка свисает с потолка и сияет надо мной, спускающейся по каменным ступеням с беспокойным сердцем. Я дохожу до нижней ступени и жду. Прислушиваюсь.

Бах.

Опять оно. Этот звук.

Внизу лестницы есть дверь напротив, наглухо забитая, и еще одна справа от меня – тоже заперта, но на ключ. Я запускаю руку в карман и вытаскиваю его, торопливо вставляю в замок. Он щелкает, и я толкаю дверь одними пальцами, ожидая, пока она полностью распахнется, прежде чем быстро войти внутрь. Запираю ее за собой. Как забавно – мой страх быть запертой в маленьких комнатах испарился, словно время, проведенное в тюрьме, послужило жесткой экспозиционной терапией – такой, от которой я не могла отказаться. Точно ли она меня исцелила? Или наложила новую травму поверх старой, а мой мозг был уже не в силах сопротивляться и просто заблокировал лишнее? В любом случае результат достигнут.

Я сажусь за крошечный стол, подогнув ноги под себя для удобства на металлическом стуле, и включаю компьютер. Он старый и явно куплен с одной конкретной целью. Для камеры. Это монитор с черно-белым зернистым изображением. Но и такой сойдет.

Завершение моей истории натолкнуло меня на один очевидный вывод: концовка была еще более несправедливой, чем я ощущала в моменте. Не было никакого правосудия. Абсолютно.

Поэтому я возьму его на себя.

Я наклоняюсь, хмурюсь и фокусируюсь на прямой трансляции.

Мужчина шевелится, его рука самопроизвольно дергается, взлетая с пола и падая обратно. Но он остается без сознания, его глаза крепко закрыты.

Его разбудит запах.

Сначала Джошуа Рейн лежал спокойно, и вот – шевелится. Ноздри трепещут. Захватывающее зрелище. Все люди похожи в этом. Как и животные, они инстинктивно реагируют на раздражитель. Понимают, что что-то определенно идет не так.

Совсем не так. Он не в спальне, где должен был оказаться, а в бетонной коробке без окон… И едкий запах хлора…

Он садится и наклоняется. Комната точно раскачивается вперед и назад – последствия внезапного обморока. Он зажимает рот рукой… Накатывает тошнота.

Несколько минут быстрого моргания, и он поднимает взгляд. Осматривается, как бы уговаривая себя принять всю странность обстоятельств.

Почему я здесь? Как тут очутился?

Он подтягивает колени к груди, и…

Вот он. Момент ужасного осознания, которого я так ждала. Он смотрит на свою ногу, рот распахивается при виде блестящего железного наручника на лодыжке, тянущаяся от него цепь приковывает его к стене.

– Эй? – Он осторожно зовет, стараясь не звучать испуганно. – Кто-нибудь?

Ответа нет, и его лицо мрачнеет с каждой секундой. Ни тревожный крик, ни яростное проклятие не прорвутся за запертую дверь. Ни злость. Ни помощь. Его не успокоит даже собственное эхо. Слишком маленькая комната. Стены и потолок чересчур близко.

Лишь тишина.

Он пытается подняться на колени, стонет, балансируя и напрягаясь всем телом. Он дрожит. Дрожит от адреналина, нервного напряжения и смятения – единственного, что мешало ему закричать, позвать маму. Позвать хотя бы кого-нибудь.

Это страх. Наконец он понимает, каково это – действительно испытывать страх.

Он делает шаг вперед – один крохотный шаг к центру комнаты, его взгляд мечется по пространству вокруг. Он хмурится и крутится по сторонам, запутывая ноги в цепи.

Сначала он обращает внимание на правый угол комнаты. Еще один засов на стене, чтобы приковать одного человека. Но пустой. Потому он концентрируется на предметах, безобидно лежащих по углам.

Четыре ящика черного цвета.

Через какое время он наберется смелости открыть первый? Некоторые сразу бегут к ящикам, жадно набрасываются на них, как дети на рождественские подарки. Другие медлят, поддаваясь трусости перед неизвестным.

Я предполагала, что он окажется из первых. Теперь, судя по реакции на комнату, думаю, он из последних. Не такой уж и смелый, как выяснилось.

Он отрывает взгляд от ближайшего ящика и смотрит на таймер, свисающий с середины потолка. Красные электронные цифры готовы начать отсчет.

00:60.

Шестьдесят секунд.

Его глаза полны беспомощности, а мысли буквально написаны на лице.

Что произойдет через шестьдесят секунд?

И когда начнется отсчет?

Я смотрю на ноутбук, брошенный рядом. Я забрала его из их дома, создала с него новый сайт, чтобы опубликовать новое признание. Написала друзьям отмазки об их отсутствии.

Я наклоняю голову в сторону Аманды Рейн, лежащей на полу позади меня. Уже скоро я надену свой черный спортивный костюм и спрячу лицо, а потом затащу ее в комнату в компанию к муженьку. Открытие ящиков не заставит себя ждать, и они вытащат фотографии всех своих жертв: и живых и мертвых.

Вот тут-то все и начнется.

Сирены воют вдали, но я не могу отличить, правда ли это или игра моего воображения. Может быть, в один прекрасный день вспышки синего цвета озарят мой дом. Полицейские вломятся внутрь через входную дверь, и на мне снова застегнут наручники, а меня саму вернут в тесную камеру на годы заточения. И, наверное, это будет заслуженно. Но оно того стоит.

Рейны получат то, чего они заслуживают. Я предоставляю им то, во что они верят: их фирменную интерпретацию справедливости.

Добро пожаловать в Комнату Исповеди.

Мою Комнату Исповеди.