Когда мне было пять лет, мама придумала занятную игру. Если в моей голове одновременно роилось слишком много чисел, я так пыталась отвлечься. Игру мы назвали «Чайки», и она родилась в тот день, когда я наблюдала за птицами на пляже. Мне очень хотелось летать. Почему с точки зрения математики птицы могут летать, а я нет, мне было ясно. Но для ребенка знание вероятностей исхода, результата собственных действий, сильно мешает нормальной игре. Шансы были очевидны. Не важно, насколько быстро или с какой силой я буду махать руками, или как мало я вешу, или как велика сила ветра, или как долго я буду тренироваться, – шансы полететь у меня такие же, как и у скамейки, на которой я сидела, болтая ножками.
Я уткнулась лицом в мамину грудь и заплакала:
– Мама, это невозможно!
Она подняла мой подбородок и посмотрела мне прямо в глаза:
– Джо, забудь про вероятности. Числа никогда не будут определять твоей сути и способностей. Закрой глаза. Просто представь: ты можешь летать. Видишь? Теперь мы чайки!
Крепко зажмурившись, я изо всех сил старалась не обращать внимания на числа. Позволила соленому ветру обдувать лицо, руки и ноги. Совсем скоро остались только облака подо мной, а еще волны и песок. И никаких ограничивающих мои желания и способности чисел. Парю в воздухе! Лечу свободно!
Как же хочется сказать маме, что до сих пор я иногда играю в эту игру. Играла на стадионе, где тысячи глаз устремились на сцену по одной-единственной причине – ради меня. Пятнадцатилетняя девочка-вундеркинд, получающая диплом доктора наук, – это ли не чудо?!
Отсидев 28 минут и 5 секунд, я дождалась своей очереди выступать. Смахнула длинные каштановые волосы за плечи и встала. Приподняла край мантии и прошла через сцену как раз тогда, когда декан Сторр объявил:
– Джозефина Риверс!
Фиолетовая с золотом академическая шапочка сидела на голове несколько неуклюже. Стоящие рядом со мной однокурсники подходили на роль выпускников, а я нет. Они заработали свой диплом многими годами упорного труда. А я? Получила его меньше чем за год. Впрочем, они ведь не писали алгоритмы в семь лет.
Гарвард первым объяснил мою обостренную склонность оценивать сотни переменных и вероятностей во всем, что меня окружало. Другие математические гении, которых изучали в Гарварде, по большей части решали уравнения для того, чтобы сделать свой мир более забавным. В отличие от них математическая линза, сквозь которую смотрела я, скорее выявляла суть вещей и процессов моего внутреннего мира. Судя по всему, умение анализировать скрытую от других информацию превращало меня в весьма востребованного специалиста, и именно поэтому так важен был мой выбор украдкой поработать на «Гениальные тайные решения».
Старалась я не только ради компании. Ради себя самой и чтобы оправдать мамины надежды.
Вспомнив слова папы про уверенность в себе, я выпрямилась, подняла подбородок и пропустила мимо ушей выкрики зрителей. По спине потекла струйка пота. Я достала из кармана исписанный от руки листок и заговорила в микрофон.
После речи и последовавших за ней аплодисментов сосредоточилась на декане Сторре, который рассказывал, чем я выделяюсь на фоне своих однокурсников.
– Самая юная наша выпускница за сто с лишним лет… благодаря ее вкладу наше понимание в таких областях, как решение дифференциальных уравнений, математические модели в экономике и машинное моделирование, значительно улучшилось…
Пока декан распинался, мое внимание привлекла женщина, стоявшая сбоку от сцены. Однажды я ее уже видела. Сногсшибательная внешность. Одета безупречно. Волосы выкрашены в эффектный темно-красный цвет, и губная помада ему идеально соответствует.
Эта женщина присутствовала на моем собеседовании на факультете в Стэнфордском университете. Ей не следовало там быть, ведь она не профессор и не эксперт. Она проскользнула туда по ошибке – а теперь и сюда пришла.
На мгновение наши взгляды встретились. Пространство между нами наполнилось отрицательными числами.
Если бы люди видели мир моими глазами, то заметили бы: вероятность событий можно вычислить, как комбинации выигрышных цифр в лотерее. Ведь числа сцепляют наши дни, словно кусочки головоломки, а значит, если мы с кем-то встречались дважды, то, скорее всего, увидимся снова. Судя по тому, как у меня дрожат от предчувствия руки, не факт, что встреча мне понравится.
После церемонии меня пригласили в обставленную со вкусом комнату. Перевожу взгляд с недавно отполированного деревянного пола на 6 книжных полок вдоль стен, любуюсь сиянием хрустальной люстры, зафиксированной на высоте 22 фута[15] над головой, и наконец замечаю парня, которого все девчонки в нашей группе по экономике называли Серфером Сэмом – из-за идеального загара, вьющихся светлых волос и глаз, сбивавших с ног, словно волны в океане.
Сэмуэль Дэвис стоял среди более старших выпускников, собравшихся вокруг покрытых белыми скатертями столов с расставленными тарелками фруктов, сыра и вином (кстати, с точки зрения закона я еще слишком маленькая, чтобы пить алкоголь).
Знакомый голос зашипел мне в ухо:
– Праздновать надо. А не сохнуть по Серферу Сэму! – Бритта, тоже вундеркинд из компании «Гениальные тайные решения», обняла меня. – И ты ведь вроде встречаешься с тем парнем-математиком из твоего блога?
– Бритта! – обрадовалась я. – Спасибо, что пришла. К твоему сведению, я давно забросила тот блог. Кроме того, понятия не имею, как на самом деле звали того парня и как он выглядит. А умница и красавчик Сэм стоит прямо передо мной.
– У тебя могут быть взрослые мозги, но Сэм-то видит только то, что мы с тобой до сих пор даже до получения водительского удостоверения не доросли. Пойдем! – Бритта потянула меня за руку.
К сожалению, она была права. Я вычислила движения и особенности поведения Сэма. Можно с уверенностью предположить, что ночами он не вздыхает по мне, как я сохну по нему, – и лучше бы я этого наверняка не просчитывала. Хотелось бы хоть раз в жизни сидеть рядом с парнем и гадать, возьмет ли он меня за руку, без чисел, предсказывающих вероятности. Хотелось бы жить в моменте и верить, будто я в самом деле могу изменить исход и мир вокруг меня – сплошной эксперимент.
Мы подошли к столику с газировкой и налили себе розового пунша. Он оказался сладким, как минералка с клубничным сиропом. Вскоре вокруг меня собралась группа выпускников.
– А расскажи-ка нам, чем Джо Риверс собирается заниматься по жизни? – потребовали они.
Фу! Терпеть не могу подобные вопросы. Неужели так трудно поверить, что гений не знает, чего на самом деле хочет? Я уставилась на Бритту, взглядом умоляя о помощи, но та пожала плечами, беззвучно произнесла «извини» и бросилась приветствовать друга с нашего факультета.
Я улыбнулась, глядя на толпу.
– Да так… Пока рассматриваю разные варианты. – О решении поехать в Китай – молчок. Про это позволено знать только самым близким. – Папа говорит, мне нужно немного отдохнуть. Может быть, попутешествовать. – Практически не соврала.
Ко мне подошел парень из университетской газеты:
– И каково же быть вундеркиндом? Математическим гением?
Этот оригинальный вопрос мне задают в среднем 20 раз в квартал, а я до сих пор не знаю, что на него отвечать. Как объяснить, что числа высечены в моем мозгу и, как книги на полках, всегда в моем распоряжении?
– Ну, мне не с чем сравнивать. Не знаю, каково не быть им.
Мы перешли к светской беседе. На протяжении 3 минут этот парень произнес «типа» 26 раз, сделал 4 грамматические ошибки и дважды ругнулся. Но кто считает, правда?
– А правда, что ты запоминаешь числа с первого раза? – вклинилась в разговор девушка с факультета физики.
«Да, и не только», – подумала я. Трудно описать, как с каждой новой теорией, измерением или номером телефона увеличивается моя библиотека. Я могу показаться зазнайкой, чудиком или, хуже того, занудой. Так что даже и не пытаюсь объяснять и просто отмахиваюсь от вопроса.
– У каждого есть какой-нибудь талант, – великодушно заметила я. И вспомнила про способность папы находить удачные идеи, про блестящую игру Лили на пианино, про сноровку Мары в обращении с яхтенными снастями. Мама твердила, что не важно, какой талант тебе достался, важно, как ты его используешь.
Сквозь шум разговоров донесся знакомый голос:
– А вот и она! Джо!
– Извините, – сказала я, выбираясь из толпы, собравшейся вокруг меня. – Моя семья пришла.
Копна рыжевато-каштановых локонов прыгнула ко мне. На Лили было синее атласное платье и мамино жемчужное ожерелье. Рядом с ней стоял отец, с усталым видом, но гордо улыбаясь и показывая оба больших пальца вверх.
К моему удивлению, Мара тоже пришла. И сегодня на ее лице не было обычного самодовольства. Она выглядела бледной как привидение.
– Поздравляю, Джо! – Лили взяла меня под руку. – Было очень здорово увидеть тебя на сцене. Отличная речь! Хочу запомнить ее навсегда.
– Спасибо, Лили! – Я чмокнула ее в лоб. – Однажды и я увижу тебя на сцене. Просто продолжай играть на пианино, ладно? – Я достала сложенный листочек, исписанный моими неразборчивыми каракулями, и отдала его Лили. – Вот моя речь, – подмигнула я. – Сохрани ее навеки.
Лили прижала листок к груди и засияла.
– Обязательно! – заверила она.
Если кто-то и мог бы принять написанное близко к сердцу, так это она.
Папа обнял меня:
– Джо, отец может тобой гордиться. Хотел бы я, чтобы и мама увидела тебя здесь.
Острая боль пронзила мне сердце – раз, два, три. Мама непременно должна была бы быть здесь. Она верила в меня больше, чем кто бы то ни было. Отец буркнул, мол, ему не следовало упоминать маму.
– Спасибо, папа. – Я положила голову ему на грудь и вдохнула древесный аромат одеколона. Шелковый галстук мягко касался моей щеки.
Голос, сочащийся искусственными подсластителями, вернул меня к реальности:
– Поздравляю, Джозефина. Чудесная церемония. Хоть нам и пришлось просидеть очень долго.
Мара злобно глянула на меня, словно говоря: «Если ты это произнесешь, я тебя прибью».
Она подразумевала, если я переведу ее «очень долго» в точное значение в 43 минуты и 11 секунд. Между мной и нормальными людьми есть раздражающее различие. В моем мире не существует понятия «очень долго». Я точно знаю, сколько времени все длится. Мара терпеть не могла, когда я поправляла ее высказывания о времени, ну а как удержаться, если она (и все остальные) обещали вернуться «через 5 минут» и пропадали на все 20?
Папа решил сходить за закусками. Лили увязалась за ним. Мара, поджав губы и скрестив руки на груди, осталась со мной.
– Рада, что ты пришла, Мара! – воскликнула я в надежде, что проявление доброжелательности успокоит ее на часик.
– Ну еще бы! – фыркнула она. – Я слышала о твоей поездке. Повезло тебе. Ты первая – как всегда! – получаешь то, о чем мечтала.
Даже на моем выпускном Мара не могла умерить свою зависть. Ничего удивительного, но я не позволю ей испортить этот вечер, как прошлый год моей жизни. Кажется, все-таки ее слова ударили больнее, чем Мара хотела.
Когда-то мы были очень близки. В детстве для нее не имело значения, что я умнее, она была счастлива от одной мысли, что у нее есть сестра. Да и я обожала Мару – теперь в таком же восторге от меня Лили. Я бы сделала что угодно, лишь бы снова наладить наши отношения.
Отвернулась, сдерживая слезы, и наткнулась на папу.
– Джо, ты чего это расклеилась? – посочувствовал он, увидев выражение моего лица.
– Ничего, – ответила за меня Мара с притворным всхлипом. – Мы просто немного расстроены, ведь Джозефина завтра уезжает.
– Именно, – подтвердила я, не поднимая глаз. Зачем я ведусь? На самом деле Мару следовало бы поправить. Но я не могла, потому что читала в глазах отца надежду, что мы опять будем вести себя как сестры. А еще я дала папе слово. Кроме того, Мара все-таки моя сестра. Я люблю ее. – Пока меня нет, все мое – твое, Мара.
– О, неужели ты способна на такое великодушие ради меня? – В ее голосе звучал сарказм.
Я посмотрела ей прямо в глаза, отчаянно желая, чтобы на расстоянии наши отношения наладились.
– Для тебя, Мара, я сделаю что угодно.
Ее глаза блеснули, она хмыкнула, и тут папа обнял нас обеих.
– Пора бы вам снова по-сестрински поддерживать друг друга, – пожелал он и поднял бокал игристого вина. – А теперь моя очередь говорить тост. Поднимаю бокал за любимую дочь и ее блестящее будущее.
Число звенящих бокалов непроизвольно записывалось в моей голове, когда мы произносили тосты друг за друга. Студенты, профессора и прочие видные сотрудники университета один за другим подходили поздравить меня. Моя семья оказалась оттесненной на задний план.
Позади всех с потерянным видом застыла Мара. Надеюсь, она почувствовала, что я говорила от души. Пойду для нее на любое геройство – ради всех родных. Теперь, когда мамы не стало, именно я должна позаботиться о сохранении нашей семьи.
Жаль, что числа никак не могут мне в этом помочь.