Насчет моей сестры – тайн никаких нет. Ее не то чтобы было тяжело найти. Я просто никогда не пыталась даже. В принципе, нужно было только посмотреть адрес места ее работы и прыгнуть в автобус. Оказалось, что ехать далековато, но какая уже разница. Мне даже паспорт не понадобился, ничего такого. Наверное, стоило сперва позвонить и убедиться, что она точно на работе в этот день, но она же там не прячется от меня, в самом деле.

Если уж на то пошло, она тоже не пыталась со мной общаться. Открыток на Рождество не присылала, связь не поддерживала – исключительно из-за отца. Потому что все эти годы я жила рядом с ним, каждый день приходила, приносила ему еду, помогала надевать носки, все такое, а она не хотела иметь с ним ничего общего. И я не могу ее осудить. Она отлично умела делать выводы.

Если отца спрашивали о ней, он игнорировал вопрос. Если собеседник продолжал напирать, он отвечал: «Я не имею к ней никакого отношения, к чему расспросы?» Я выросла, постоянно держа эту информацию в уме. Он не имеет к ней никакого отношения. Только вот там же, в уме, я знала, что это не может быть правдой. Я в свое время перерыла все его шкафы, нашла там чековые книжки, прочие штуки и наши свидетельства о рождении – Каролин Мэри, май 1965, и Стефани Джейн, октябрь 1966. В обоих отцом значится Стэнли Картрайт.

Мама была замужем дважды. Ее первый супруг погиб в результате несчастного случая на производстве. Ей выплатили страховку, и дом также остался за ней. Умер он в 1960-м, мама осталась вдовой, без детей и с собственным домом. Кое-кто считал, что это делает ее завидной партией. Но в основном люди поговаривали, что с ней что-то не так – потому что за пять лет брака она так и не родила. В общем, ее обсуждали. А еще активнее – когда у нее завязался роман с отцом. У него была нехорошая репутация драчуна, и люди говорили, что ему лишь бы урвать кусок пожирнее. Я слышала, как баба Мари говорила, что он отлично сечет, откуда ветер дует.

А вот что я помню, так это как он повторял, что ей повезло: он-то рискнул связать свою жизнь с чужой женой, рискнул надеяться, что у нее получится нарожать с ним детишек. Сказал, что вообще-то никогда не любил донашивать чужие ботинки. Я помню, как он сказал: «Каролин не имеет ко мне отношения. Радуйся, что я вообще позволяю ей здесь жить». Так что в моей голове возникла мысль, будто мама родила Каролин от первого мужа, хотя любому, кто хотя бы умеет складывать на пальцах, ясно, что это бред.

Такие вещи одновременно и высказывались вслух, и умалчивались. Они словно служили фоном, цветом всего происходящего дома. Они не могли быть предметом для обсуждения, и именно поэтому их невозможно было оспорить. Трудно объяснить. Ну вот представьте себе ситуацию, когда вдруг кто-то начинает утверждать, что вторник наступает сразу после воскресенья, а понедельника вовсе не существует. Вы привыкаете не упоминать понедельник. В вашем доме понятие «понедельник» исчезает. В школе вы можете написать в тетрадке «понедельник», но дома ни за что не допустите такую ошибку. Вы пишете и думаете: какая глупость, зачем заставляют писать несуществующее слово? Вам приходится дважды в неделю держать в голове вторник, чтобы не пропустить день, но вы привыкаете. Просто как бы обходите этот вопрос стороной. Мы подобным образом много чего обходили стороной.

Так что я довольно легко обошла стороной необходимость выяснить, где теперь живет моя сестра, и сообщить ей, что отец умер. Я было подумала разыскать ее и рассказать о случившемся, но тут же отмела эту мысль. Должно быть, я давно научилась этому трюку: вспоминать о сестре, а потом мгновенно стирать эту мысль одним выдохом. Убираешь саму концепцию сестры, убеждаешь себя, что ей совершенно не интересно то, что произошло. Хотя о чем я действительно задумалась, так это о завещании. О его возможном содержании. Но зря волновалась. Во-первых, он даже не удосужился составить это завещание, а во-вторых, ему нечего было оставлять ни одной из нас. Все эти годы он брал деньги в долг под пенсию: на собак, бойцовых петухов, ставки на верняк и шансы против всех, на вечера в собачьем клубе, пиво в местном заведении, – и в итоге у него не осталось ни гроша. Похороны придется оплачивать мне. А если захочу избавиться от того безумного старого пса, пока он кого-нибудь не покусал и не втянул меня в суд, это обойдется еще в сто тридцать восемь фунтов плюс НДС. Чем больше весит животное, тем дороже его усыпить.

Радуюсь, что хоть стоимость похорон не зависит от массы тела. Отец был крупным, мощным мужчиной, и от постоянного сидения перед телевизором после того, как его колени и бедра отказали, он не становился легче. Мне интересно, было ли сложно вытащить его из кресла, застрял ли он там намертво. Интересно также, смогли ли положить его ровно на носилках, чтобы запихнуть в машину. Я почему-то задумалась о таких вещах. Например, пришлось ли ломать ему ноги, чтобы поместить тело в гроб? Как это делается?

Потом я начала беспокоиться насчет погребальной одежды. Я не присутствовала при подготовке его костюма и не передавала одежду работникам морга. Я не хотела, чтобы он отправился в загробную жизнь в подтяжках и свитере без нормальной рубашки и воротничка. Проснулась среди ночи, беспокоясь о его ногах. Он был записан к подологу на следующую неделю. Его ногти были в плачевном состоянии. Не порвались ли носки, когда их надевали? Останется ли он в жизни вечной с торчащими из дырок пальцами ног? Даже не знаю, почему я стала переживать обо всем этом, учитывая, что я редко бываю в церкви и вроде бы даже никогда не верила в загробную жизнь. Однако оказалось, что верю, поскольку продолжала ходить к сотрудникам морга с разными комплектами вещей и расспрашивать, что лучше надеть ему на ноги и причесан ли он.

Они проявляли терпение ко мне. Говорили: «Может быть, вам зайти и взглянуть на него, чтобы вы не беспокоились? Он выглядит вполне достойно. Мы надели ту хорошую рубашку, которую вы принесли, джемпер с треугольным воротом и пиджак. На нем лучшие брюки и новые черные носки. Обувь нельзя, это требование крематория». Но я не пошла. Знала, что веду себя трусливо. И не потому, что боялась видеть его мертвым. Просто я знала: он рассердится на меня за то, что оставила его в доме и ушла напиваться неподалеку, что меня не было рядом, когда выносили тело. Я не осмеливалась посмотреть ему прямо в глаза, пусть даже они закрыты и придавлены монетами. Я слишком долго его боялась, чтобы сейчас вдруг перестать.

Затем я снова вспомнила про монеты на глазах отца. Вспомнила, как умерла баба Мари, и мы дали работнику морга серебряные монетки; их нужно было положить в бабушкины карманы, чтобы заплатить перевозчику, переправляющему души в рай. Следует ли поступить так же с отцом? Он терпеть не мог пустых карманов. Я постоянно зашивала подкладку брюк, потому что он носил столько мелочи, что ткань рвалась. Банковской карточкой он принципиально не пользовался. Говорил, что это позор. Мужчина обязан иметь наличные деньги. Но если нельзя кремировать умершего в обуви, то как насчет монет? Наверняка же они тоже плохо горят.

Ритуальная служба недалеко от моего места работы. Там ряд магазинов: наша химчистка расположена с одной стороны, супермаркет, парикмахерская и винный магазин находятся посредине, а дальше, возле автобусной остановки – «Люди в черном». Вообще фирма называется «Ритуальные агенты Моррис и Бэйнс», но все называют ее «Люди в черном», по очевидной причине. Я выходила на перерыв и шла в супермаркет, либо стояла у черного входа и курила, все время мысленно возвращаясь взглядом к двери в конце дома, представляя, как где-то там, внутри, лежит отец и ждет, пока я наберусь смелости пойти туда и увидеть его. Я ходила кругами вокруг квартала и все думала: «Сейчас он кипит негодованием». Давай, Стеф, зайди и посмотри правде в лицо, раньше ты никогда не была трусихой. Суть в том, что раньше мне попросту не разрешалось проявлять трусость. Пока он наблюдал за мной, я не имела на это права. Теперь я размышляла, какой станет моя личность, если он больше не следит за моими действиями. Буду ли я тем человеком, который способен отправить сообщение своей сестре, или нет? Есть ли у меня вообще сестра?

Даже сама мысль произнести слово «сестра» воспринималась странно, как будто я впервые позволила себе об этом задуматься, но неизменно инстинктивно озиралась, ожидая удара. Я не умела принять это слово целиком, не понимая, что оно не навредит мне, если навсегда останется внутри меня.

Например, сейчас стало так: возвращаюсь домой, Дебби приводит собаку, если та оставалась у нее, пока я на смене в доме престарелых, и может сказать: «Звонила твоя сестра», и у меня внутри ничего не обрывается. Раньше я не могла себе такого представить. Для нормального восприятия слова «сестра», способности произносить ее имя вслух и не испытывать страха потребовалось много времени.

Последний раз мы с Каролин до смерти отца виделись на церемонии прощания с бабой Мари. Остальные гости разъехались на машинах к месту поминок, так что у могилы остались только мы с Каролин. Она была в высоких черных сапогах на шпильке, каблуки утопали в грязной кромке ямы. Ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы не увязнуть. Казалось, она чуть не падает вперед в могилу. Она вытащила из-под пальто шелковый шарф и обернула голову, когда начался дождь. Тогда я подумала: «Дорогостоящий аксессуар». Я отличаю дешевую поделку из массмаркета, которая не переживет первую же стирку, от серьезной вещи. Ее шарфик принадлежал к последней категории. Простой черный, с фестончатым краем. Что-то вроде вареного шелка, как мне показалось.

– Ты была близка с бабой Мари, да? – спросила я.

Она поправила пояс пальто и продолжила смотреть в землю. Пальто от Zara, поняла я. Шестой или восьмой размер. Чистая шерсть. Только сухая чистка, специальное обращение. Но явно не из новой коллекции. Возможно, куплено на распродаже.

– Да, – сказала она. – Без нее я бы точно погибла от голода.

Повернулась и неловко поковыляла прочь на цыпочках, пока не добралась до гравиевой дорожки, которая оказалась ненамного лучше. Я заметила большой «универсал» у боковой ограды. Она сняла пальто, затем скинула шарф и уселась на пассажирское кресло. Волосы у нее тогда были темно-каштановыми, собраны в тугой пучок, седины нигде не видно. Водителя я не разглядела. Кто бы там ни сидел с ней, на поминки они не пришли.

Мама умерла задолго до этого момента, так что у дверей паба осталась одна я, пожимая руки гостям и говоря: «Спасибо, что пришли. Она вас очень ценила». Друзья бабушки смотрели на меня недобрым взглядом. Никто не сказал: «Она бы тобой гордилась», или «Ты прекрасно организовала похороны», или любые другие стандартные фразы, которые обычно говорят на поминках. Меня считали плохой внучкой. Всем было известно, что я совсем недавно вышла из тюрьмы. Одна женщина поинтересовалась: «Где ваша сестра?», как будто виновата в ее отсутствии была исключительно я. Хотелось крикнуть: «С хера ли мне знать?», – но голос подвел меня. Никто не спросил, где мой отец. Все знали, что он не появится на этих похоронах.

Отец всегда называл бабу Мари «Эта-Сука-Твоя-Мать» в присутствии мамы или «Эта-Сука-Ее-Мать», когда ее не было рядом. Сначала я думала, что ее так зовут на самом деле. Обычно у каждого члена семьи разные имена. Например, папу зовут Стэн, когда он в клубе, или Птичник, или Сам, если о нем говорят бабушка или тетя Кэтлин. Мама была Тетя Айлин для соседей, Наша Элайза в доме ее мамы или собственной тети, а дома – Мамочка или Мать. Баба Мари тоже называлась Мамочкой, или Тетя Маз, или «Эта-Сука-Ее-Мать».

Действительно ли Кэролин голодала бы? Моя первая реакция была: о чем она вообще? Полная же фигня. Но позже я задумалась: почему она так сказала? Не знаю. Эти слова натолкнули меня на размышления. Еды у нас в доме хватало. Помню, как отец приходил поздно вечером и делал бутерброды с консервированной говядиной и луком, нарезая целую банку тушенки, укладывая ее на хлеб, а сверху – кольца лука. Если тушенки не оказывалось, мы довольствовались тостами и какао.

Во сне я слышала, как открывается задняя дверь, и спускалась вниз в ночной сорочке – около десяти часов вечера, если он работал ранним утром, или в шесть утра, если смена заканчивалась к ночи. Тогда он служил ночным сторожем на фабрике печенья. Он сажал меня на край стола, пока готовил еду, чтобы мои ноги не мерзли на полу. Он все делал, не снимая черной рабочей курки, громко стуча ботинками по плиткам пола. У этой куртки на плечах были блестящие накладки, я хваталась за них руками и подпрыгивала, от отца пахло улицей, обувной кожей, папиросным табаком, мокрой шерстью и печеньем.

Больше всего я любила тосты со смальцем. Ни один знакомый нам человек не покупал масло для приготовления пищи. Когда жаришь мясо, собираешь жир в плошку и даешь затвердеть. И потом для следующей жарки зачерпываешь немного ложечкой. Иногда мясной бульон на дне плошки застывал в желе, и, если намазать его на тост вместе с толстым слоем мягкого жира, получалась соленая сытная смесь. Я болтала ногами, стукаясь о дверцы шкафчиков, и смотрела, как отец перекидывает горячий тост из руки в руку, размазывая жир обратной стороной ложки, размешивает вилкой комочки какао в кружках. Он любил пользоваться неправильной посудой для всего подряд, потому что это смешило меня и выводило мать из себя. Затем включал электрический камин на кухне, и мы завтракали, слушая новости на канале ITV, а он предупреждал, чтобы я не верила всему, что там говорят. «Кто говорит? – переспрашивала я. – Кто обманывает?» А он отвечал: «Да все. Все они козлы. Всякий раз, когда тебе что-то рассказывают, задавай один простой вопрос: где деньги? Кто на этом заработает?»

Думаю, он получал удовольствие, опустошая шкафы, чтобы другим членам семьи точно ничего не осталось. Предлагал мне еще один кусочек хлеба, и еще один, наливал полную кастрюлю молока для нашего какао, а остатки выплескивал в раковину. Доедал весь хлеб из хлебницы, намазывая кусочек за кусочком, до самой горбушки. Если я не могла доесть, он выбрасывал остатки птицам. Оставлял посуду и устраивался спать в гостиной. Он стелил там, когда дежурил ночью. Значит, всегда приходилось соблюдать тишину, потому что он отдыхал прямо за стеной кухни, где мы проводили большую часть времени.

Утром мама мыла стаканы, тарелки и кастрюли, оставленные нами на кухне, и говорила: «Опять вся буханка исчезла, и я ела кукурузные хлопья на завтрак». Она шла к Кэтлин, соседке, попросить молока.

Я подумала: «Может, Каролин ходила к бабе Мари за едой. Может, она делала это после школы или на выходных. Тогда где она брала деньги на проезд?» К бабушке надо было добираться двумя автобусами, дорога занимала почти целый день, особенно в воскресенье. В родных краях бабы Мари существовал обычай давать всем детям, гуляющим за домами, булочку с маргарином. Это называли «бутер». Если повезет, могли дать «сладкий бутер»: маргарин сверху посыпали сахаром.

Когда я приезжала туда с мамой на автобусе, баба Мари пристально смотрела на меня. «Его любимица, – говорила она. – Вот нормальная девочка. Опять выросла из платья». Так оно и было. Я донашивала одежду за Каролин, но она росла медленнее, чем я дорастала до ее вещей. Я постоянно торчала из этих одежек, швы расходились, я протискивалась в узкие рукава и рвала резинки носков, едва натягивая их на пухлые икры.

Однажды в автобусе по дороге домой я сказала маме: «Баба Мари меня не любит», – а мама ответила: «Она и не обязана тебя любить. Тебе и так везет. Совершенно не обязательно, чтобы все тебя любили». Я плакала и восклицала: «Но я не хочу, чтобы мне везло! Я хочу, чтобы баба Мари любила меня». А она отвечала: «Хочешь – не значит получишь». Раньше взрослые часто так говорили детям. Потом мама добавила, что я слишком жадная. Я думала, она сердится, что я попросила посыпать мне хлеб сахаром, и не понимала, что речь идет о любви.

Когда мужчины в клубе говорили о тех бойцовских петухах по имени Дэйв, с белой полосой, нарисованной на хвосте, я внезапно вспомнила одно высказывание отца. Мы с ним вышли во двор, он пересаживал одного из Дэйвов в отдельную клетку, потому что остальные петухи нападали на него и клевали, пока не появились проплешины. Папа капнул немного растворителя на тряпку и осторожно стер последнюю белую полосу с хвоста Дэйва. Сказал:

– Я оставляю метку ненадолго, на пару дней, потому что птицы не переносят особей с дефектом. Любое отличие – и они сбиваются в стаю и атакуют. Это дурачье же не знает, когда придет их очередь, когда у них появится такая же метка.

– Тут дело в разведении бойцов, – объяснял он. – Все думают, что они такие хитрожопые, все что-то вынюхивают, пытаются подловить меня на каких-то фокусах. Но это не имеет отношения ни к специальным диетам, ни к прочему говну. Все гораздо проще. Надо заложить семена ненависти в их сердца. – Он погладил хвост птицы и поместил ее в боковую клетку. Другие взлетели на проволоку, пытаясь добраться до нее, а петух расправил крылья и выпятил грудь, готовый убивать. Папа с грохотом опустил крышку клетки. – Семена ненависти, – повторил он, похлопывая рукой по сетке.

Затем он поднял четыре яйца, которые мы забрали от несушек, положил два в карман куртки, а остальные два зашвырнул в дальнюю живую изгородь.

– Я знаю, чем мы поужинаем, – сказал он, потом взял меня за руку и не отпускал до самого дома.

Возможно, это случилось именно в тот день, или в любой другой день, но я запомнила именно яйца на ужин. Раньше, кажется, за столом стояли четыре стула, но потом оказалось, что их осталось только два. Мама сделала на сиденья чехлы из старых красных школьных платьев с белыми полосками. Один стул предназначался для меня, второй – для папы. Понятия не имею, когда исчезли остальные стулья. Возможно, их никогда и не существовало. Мама вынула сварившиеся вкрутую яйца из кастрюли, отрезала верхушку у моего яйца и посыпала солью и перцем. Срезанная часть лежала на блюдце рядом с ней, такая маленькая белая вершинка с едва заметным пятнышком желтка. Мама положила маленький кусочек масла в мое яйцо, и я увидела, как папа внимательно посмотрел на нее, когда она принесла мне яйцо без этой верхней части.

Он смотрел и смотрел на нее, пока она не опустила взгляд. Он продолжал сверлить ее глазами, и она вернулась к кухонному столу, принесла эту срезанную верхушку и положила на мою тарелку. После этого он вновь уставился в стол и начал есть. Я не знала, что делать с верхней частью яйца. Чувствовала смущение и стыд, но не понимала почему. Мне даже жарко стало. Я не знала, отдать ли маме этот срезанный кусочек. Я понимала, что сейчас увидела то, чего не должна была видеть, что-то нехорошее. Присматривалась к матери, стараясь понять, в чем дело, но тут отец сказал: «Ешь свой ужин, Стеф. Все съедай. Будь умницей. Я люблю чистые тарелки». Меня всегда хвалили, если на тарелке ничего не оставалось. Только много лет спустя я задумалась, не отдавала ли мама эту срезанную часть яйца моей сестре.