Вот я и взял тебя, Мэтти, в жены. И ты была мне прикрасной жиной все эти годы и прикрасной матирью для наших мальчиков. Но я не был для тибя лутшим из мужей. Я тибе изминял, я часта злился и кричал на тибя, у меня было большое горе, которое я часто старался утопить в спиртном. И за это ты миня прости, мне очинь жаль. Но больше всего мне жаль, что я вовремя не увидел, в каком направлении должна развиваться моя жизнь, что я должен прожить ее один, а не тащить тебя за собой в ее пучину. Но теперь по крайней мере у тебя есть шанс открыть для себя другое будущее. Уезжай из Кенджи. Уезжай, пока ты в состоянии это сделать, спаси себя. Найди себе кого-нибудь другого и не связывай себя свинцовой тяжестью воспоминаний о моей жизни или о моей смерти.

Уезжай, если не с памятью о моей любви, то хотя бы о моей заботе о тебе.

Твой грешный муж

Идрис поднял глаза от письма и посмотрел на меня.

– Какой грустный конец у этой прекрасной истории!

Мы сидели над широким устьем Бу-Регрег в кафе «Мавр» в Касба Уайя, куда падали солнечные лучи, пробиваясь сквозь оплетенные растениями решетки, а налетавший с моря бриз овевал нас запахом роз.

Я следила за маленькой полосатой кошкой, которая ловила между ножек стола упавший лист, пока Идрис читал письмо, потому что сама не могла заставить себя прочесть его вслух. Мне казалось, оно несет в себе дурное предзнаменование, я была даже уверена, что если произнесу вслух последние слова Роберта Болито, то на одного из нас или обоих непременно свалится какое-нибудь несчастье.

– Вы верите в призраков, Идрис? – внезапно спросила я.

– Конечно. Ифриты и злые духи всегда витают рядом с нами. Мы не любим говорить о них, это может побудить их к активности.

Я рассказала ему про Эндрю Хоскина, про те миазмы несчастья и отчаяния, что поселились в их доме, про те панические ощущения, что охватили меня, когда я забралась там на чердак, чтобы достать для Элисон ее семейную Библию. Ту самую, в которую были запрятаны письма Роберта Болито.

Потом я вспомнила, каким именно образом я обнаружила эту Библию: в пыльной коробке, которую очень долгое время не трогали и не открывали. И почему, раздумывала я, текст предсмертной записки Эндрю, который отнюдь не был ни книжником, ни любителем старины, – столь явственно напоминает слова и стиль письма Роберта Болито? Меня аж передернуло, я словно ощутила у себя на шее ледяную хватку Времени.

– Хамса ухмисс. Спаси и сохрани. – Идрис коснулся дерева стола. Какое, однако, универсальное профилактическое средство против всех бед и несчастий!

– Как хорошо, что я позволила Анне забрать книгу! Я начинаю думать, это получился рассказ о проклятых и обреченных людях, как будто сама история снова и снова продолжает заманивать людей в свои ловушки. Все эти несчастные Триджинна, Пенджли, Болито – кажется, здесь замешано все мое корнуоллское семейство!

– Хабиби[91], – сказал он, беря меня за руку, – на свете существует тысяча и одна причина, по которой люди сами лишают себя жизни, точно так же существует тысяча и один тип людей. Модели поведения могут разниться, но мы все же не рабы судьбы. Мы по своей традиции верим, что от любой души может требоваться только то, что в ее силах, чтобы справиться с жизнью.

– Но это явно не сработало в случае с Робертом Болито. Да и с Эндрю тоже. Столько трудов и столько разочарований! – Я сидела, положив голову на ладони, и мне было очень жалко обоих. Через некоторое время я сказала: – Как вы полагаете, грехи наших предков ложатся на нас?

Идрис перевернул мою руку ладонью вверх и изучил ее линии.

– В исламе нет такого понятия, как первородный грех. Каждая душа входит в этот мир чистой и сияющей и не несет бремени вины. Да, падение человека имело место, но оно уже прощено. Адам и Хавва[92] были изгнаны из рая в земной рай дженна, чтобы охранять и оберегать его, и именно там сатана соблазнял их, предлагая отведать от плода Древа познания. Но согласно Корану, вина лежит на обоих, и когда они раскаялись в своем преступлении, Господь простил их и направил в широкий мир как равных, чтобы обрабатывать землю. Их дети уже не несли на себе проклятия за грех родителей, и никто не умирал, чтобы спасти их души. Прошлое есть прошлое; с нами что-то происходит, мы страдаем, но потом снова выходим к свету.

Я громко высморкалась.

– У вас весьма гуманистическая точка зрения.

– Вина, ответственность, упреки за неудачи – все это разъедает душу, Джулия. И разрушает жизнь. Я уверен, что всегда есть возможность все начать заново и найти свое счастье. Я знаю, что это именно так.

В тот же день после полудня мы выбрались из старого города и пошли бродить по залитым солнцем бульварам нового Рабата. Заходили в книжные магазины и кафе, а потом забрели и в магазин одежды, битком набитый разноцветными шарфами, халатами и кафтанами.

– Вам нужно бы купить себе что-нибудь такое, чтоб взять с собой в Лондон, – сказал Идрис. – Чтоб оно напоминало вам о Марокко.

Я взяла один из шарфов. Шелковый, с узором в сине-зеленых тонах с золотом, он поблескивал, как море летом.

– Очень красивый, – сказала я.

Он приложил шарф ко мне и подтвердил:

– Очень.

Шарф был на удивление дешевым, тем не менее Идрис потратил немало времени, яростно торгуясь с бедной женщиной – владелицей магазина, пока они оба не выдохлись. Наконец она завернула покупку в бумагу и протянула мне, я расплатилась и поблагодарила ее. И повернулась, готовая уйти.

Идрис задержал меня, ухватив за руку:

– Нет-нет, тут еще кое-что есть. – Он обменялся улыбками с женщиной за прилавком – они сейчас смотрелись как гнусные заговорщики.

– Что? – спросила я, хмурясь.

– Имана сейчас покажет.

Женщина провела меня в комнату в задней части магазина, отгороженную занавесом, и оставила там под ярким светом флуоресцентных ламп, бьющим сверху, и напротив огромного зеркала, отражающего все мои недостатки. Мое отражение в нем выглядело каким-то призрачным, размытым, волосы и кожа приобрели страшно бледный оттенок, а глаза, наоборот, казались темными, как два колодца. Так что для меня стало немалым облегчением, когда Имана вернулась – теперь было на что перевести взгляд. А принесла она целый ворох тканей бирюзового цвета.

И развернула их все. Это оказался шелковый кафтан или халат в традиционном местном стиле – длиной до пола и с длинными широкими рукавами. Застежка на пуговицах, от горла до подола, каждая пуговица в виде сложного узла, идеально входит в тщательно обметанную петлю, обработанную тамбурным швом.

Борта с обеих сторон были вручную расшиты изображениями звезд и полумесяцев, золотой и серебряной нитью. Манжеты и подол украшало еще большее обилие звезд и полумесяцев.

Я аж задохнулась от изумления:

– Прекрасно! Fabuleuse![93]

Имана улыбнулась и помогла мне его надеть. После чего мы обе встали перед зеркалом, наслаждаясь превращением.

– Са vous vraiment convenir, madame. C’est votre couleur. Allez montrer votre mari![94]

– Он мне не… – начала я и тут же осеклась. В самом деле, какой смысл пускаться в сложные и неуклюжие объяснения? Я улыбнулась: – Хорошо.

Идрис стоял у двери, и по его виду было понятно, что ему очень хочется курить. Когда он услышал звон колец отодвигаемого занавеса, то обернулся, и глаза у него засияли.

Как оказалось, он уже заплатил за этот наряд. Так вот почему они так яростно торговались!

– Я хочу, чтобы вы носили его и думали о Марокко.

– Разве я смогу когда-нибудь забыть?!

Это был очень щедрый жест, и мне стало неловко. Я не знала, что сказать. Между нами висело в воздухе нечто не высказанное вслух, некое напряжение. Через сутки я улетала домой в Лондон. А мне почему-то вовсе не хотелось улетать – но все же требовалось некоторое время, чтобы кое-что обдумать и принять решение.

Потом мы гуляли по очень красивым садам, где мужчины сражались в шахматы, сидя за маленькими столиками, вынесенными на тротуар из кафе, а дети играли рядом, передвигая по асфальту маленькие камешки и крышки от бутылок.

Из дверей кафе вышел его владелец и поставил на землю миску, и из тени, где они до этого валялись, немедленно появились три облезлые кошки и тут же окружили предложенную еду, молниеносно, с целенаправленной и бесшумной жадностью расправляясь с остатками курицы.

– Есть такая легенда, – сообщил Идрис, когда мы наблюдали за ними, – что пророк Мохаммед однажды сидел в саду и предавался размышлениям, а когда ему пришло время отправляться на молитву, он обнаружил, что его кошка, Муэзза, заснула, лежа у него на рукаве. Эта самая кошка однажды спасла его от укуса змеи. Он не стал ее будить, а вместо этого отрезал рукав и отправился по своим делам, не обеспокоив ее.

Я улыбнулась, продолжая наблюдать за кошками. А те, закончив вылизывать миску, пошли прочь, задрав хвосты. Примечательная история. И как хорошо быть кошкой и знать, что в мире всегда для тебя что-нибудь найдется.

В этот момент у Идриса зазвонил мобильник. Он открыл его, быстро и громко заговорил, довольно посмеиваясь. А когда закончил разговор, у него сияли глаза.

– Джедда приехала. Вернулась с гор. И ждет встречи с вами.

Не знаю, чего я ожидала от этой встречи с бабушкой Идриса. Не помню даже, какой ее себе представляла. Но когда я ее увидела в большой гостиной их дома, то решила, что это просто какая-то гостья, оказавшаяся там совсем случайно.

Идрис гордо сказал:

– Это Лала Мариам. – Они обнялись и о чем-то быстро затрещали по-берберски; и мое имя – Джулия – единственное, что было мне понятно посреди океана невообразимых звуков.

А в следующий момент я обнаружила, что уже утонула в ее объятиях. Вот тебе и хрупкая пожилая дама, подумала я, ощущая сильные мышцы и мощные кости, прижавшиеся к моему телу.

Она приветствовала меня – мархабон, мархабон! – а за этим последовал стремительный поток берберских слов, из которых я не поняла ни единого, после чего проплыла через комнату и исчезла за дверью, и я услышала ее быстрые шаги по плиткам лестницы – они звучали как копытца горного козла.

Я уставилась на Идриса:

– Да она у вас сущий природный катаклизм, эта ваша бабушка! Сколько ей лет?

Он пожал плечами:

– Никто точно не знает. Мы о таких вещах обычно не говорим, а свидетельств о рождении или иных документов с указанием даты рождения у таких старых людей обычно вообще не имеется. Да и сама джедда, вероятно, не имеет точного представления, сколько ей лет. Мы не считаем свои дни, как это принято на Западе.

– А вашей матери сколько лет? Ведь это мама вашей матери, да? – настаивала на своем я.

Идрис кивнул, но ему пришлось некоторое время подумать над моим вопросом. Я ждала ответа, размышляя о том, насколько все-таки их культура и традиция отличаются от наших, – у нас в любой газетной заметке вместе с именем персонажа всегда упоминается его возраст вне зависимости от того, имеет это какое-либо значение или нет.

– Кажется… шестьдесят три.

– А сколько у вашей матери братьев и сестер?

Он начал загибать пальцы.

– Двенадцать. Моя мама была седьмым ребенком.

Я быстро прикинула в уме. Я где-то читала, что женщины горных районов часто выходят замуж очень рано, но даже при этом и возможных перерывах между деторождениями возраст Лалы Мариам был приблизительно…

– Бог ты мой! Восемьдесят пять по меньшей мере!

– Замечательная женщина, не правда ли? Идемте наверх – она привезла одну вещь, и я хочу ее вам показать.

Он протянул мне руку, и мы вместе отправились наверх.

На верхнем этаже, по другую сторону коридора от комнаты Идриса, была настежь распахнута одна из дверей, а внутри слышалось пение. Я остановилась на лестничной площадке, не желая мешать. Секунду спустя ко мне подошел и Идрис и без малейшего смущения или неловкости, удивив меня до крайности, присоединил к пению свой мелодичный тенор, зазвучавший контрапунктом более высокому голосу его бабушки. Я подумала о птицах, пение которых мы слушали в медине, когда они перекликались, сидя на древних стенах.

– Переведите мне слова, – попросила я, когда они кончили петь.

Господь поделил красоту на части, и этих частей было десять:

Хна, мыло и шелк – это первые три;

Плуг, домашний скот и ульи с пчелами – это будет шесть. Солнце, когда оно встает над горами, – красота седьмая. Полумесяц луны, тонкий и узкий, как сабля христианина, – Это восемь.

А с конями и книгами мы дойдем до десяти.

Идрис поднес мою руку к губам.

– До того как вы покинете нас и уедете в свой серый и грустный город, вас до предела наполнят и нагрузят красотой, – пообещал он, подталкивая меня к двери. – У вас будут шелка, а еще джедда привезла с юга мыло с ароматом аргании, а моя кузина Хасна потом накрасит вам руки хной…

Я едва слышала, что он говорит. Свет из незанавешенного окна падал прямо на Лалу Мариам, та стояла посреди комнаты, прямая как ствол камыша, и изучающе рассматривала отрез блестящей материи. Но мое внимание привлекла вовсе не ткань, что она держала в руках, а лицо, обращенное прямо ко мне. Внизу, в полутемной гостиной, я видела представительную пожилую женщину с серебряными волосами, очерчивающими вытянутое лицо с гладкой темной кожей.

А сейчас солнце падало прямо на нее, и у меня перехватило дыхание.

– Великолепно, не правда ли? – говорил между тем Идрис. – Я так и знал, что вам понравится, так здорово это сделано… Джедда очень этим гордится. Ей нравится всем это показывать…

Я оторвала взгляд от лица его бабушки и посмотрела на то, что она привезла с гор. Это оказался огромный рулон белого шелка, расшитого, как парча, – по верхней и нижней кромке ткани кто-то вышил совершенно потрясающие узоры. Сотни стилизованных ростков папоротника и закручивающихся ветвей орляка, распрямляющихся и тянущихся в сторону невидимого солнца, украшенные там и тут маленькими розовыми бутонами и роскошными золотистыми цветами. Стебли и ветви располагались в строгом порядке, образуя почти геометрический рисунок, выполненный точно и крайне аккуратно; они образовывали своего рода раму, сквозь которую пробивались вьющиеся побеги роз. Но самое потрясающее, от чего у меня даже коленки ослабли, заключалось в малюсеньких золотых цветах на шипастых стеблях.

– Да это же утесник! – воскликнула я, тут же вспомнив, из чего Роберт Болито сплел венок для девушки, в которую был влюблен. Бутоны и цветы были вышиты в такой необычно реалистической манере, что я почти ощущала их аромат, насыщенный запах, немного отдающий кондитерской – прямо как свежий марципан, – исходящий от ткани.

– Утесник? – переспросил Идрис.

– Вот эти цветы. Он у нас везде растет на холмах и утесах – в Корнуолле. Дикое растение, шипастое… Весьма странный сюжет для вышивки.

Идрис перевел мои слова бабушке, которая все это время стояла посреди комнаты, глядя на меня немигающими яркими глазами. Потом она начала что-то говорить, очень быстро. Идрис ответил, потом задал какой-то вопрос, она ответила, быстрый поток слов так и метался туда-сюда, словно трещали сороки.

Наконец он повернулся ко мне:

– Джедда сообщила три вещи. Первая: цветок, этот кустарник, растет и у нас, его можно найти на всем атлантическом побережье. Вторая: эта вуаль, свадебное покрывало, хранится в нашей семье уже несколько поколений, но никто не знает, откуда оно взялось и кто его вышил, хотя в нашей семье всегда было много искусных рукодельниц, хорошо умеющих владеть иголкой. И третья: стиль, в котором изготовлена эта вещь, именуется алеудж. Это смесь традиционных берберских приемов вышивки – очень плотной и точной, с геометрическим орнаментом – с более реалистичной и плавной европейской манерой. Алеудж в классическом арабском означает «чужой», или «иностранный», или даже просто «иностранец». Но еще может означать «человек, обращенный в ислам». Самые ранние образцы этого стиля относятся к семнадцатому веку.

Тут бабушка добавила что-то к своим прежним разъяснениям, очень четко, и повторила это три раза.

– Она говорит, что здесь, в Рабате, когда-то жила женщина, которая была настоящей мастерицей вышивки. Ее звали Захрат Шемаль.

Я тупо смотрела на него.

– Это прозвище, не настоящее имя, – добавил он. – Оно означает «Цветок с Севера».

Может, это Кэтрин стала Захрат, когда перешла в ислам и вышла замуж за своего раиса? И что в данном случае означало «Шемаль»? Нечто к северу от Марокко или где-то еще дальше? Может, та цыганка-гадалка и впрямь говорила правду, предсказав, что замуж она никогда в этом мире не выйдет, пока зовется Кэтрин.

Я смотрела на вышивку на свадебном покрывале – тонкий и четкий рисунок, атласная гладь, стежок плоский, гладкий и мелкий, точно такой же, как на напрестольной пелене для графини Солсбери. Не то чтобы это что-то доказывало – многие используют такой стежок, даже я сама. Я представила себе Кэт, с головы до ног закутанную в это роскошное свадебное покрывало, как героини многих виденных мною фильмов, на голове – серебряная берберская корона, драгоценные камни оттеняют ее бледное лицо, огненные волосы упрятаны под цветастый шарф, а синие глаза гордо сверкают, обращенные на мужчину, с головы до ног облаченного в золото и пурпур. Представила, как он берет ее за руку и ведет к трону под сенью великолепных свадебных занавесей, расшитых женщинами из числа ее учениц и преподнесенных в качестве подарка Сиди Касиму бин-Хамиду бин-Мусе Дибу и его жене-иностранке.

А когда я снова взглянула на Лалу Мариам, то увидела, что она, как и я сама, утирает слезы, блеснувшие в ее синих глазах.