Беверли выходит из машины, смотрит на свой дом. Воздух, как пирог, прослоен морозцем; солнце стеклянистое и ясное – значит, скоро весна.
Изменился ли дом? С виду как будто нет. По сути – да. Больше он не кажется Беверли тюрьмой, где на ночь нужно баррикадировать двери, закрывать окна.
В прозрачное небо словно швырнули пригоршню черных закорючек – это над головой Беверли стайкой пролетели птички. Холодок становится ощутимее, Беверли запахивает жакет.
Миссис Акерман, по обыкновению, вышла на прогулку со своей таксой.
– Добрый день, – приветливо здоровается Беверли.
Ей достается взгляд, полный отвращения; соседка спешит пройти мимо. Да, некоторые вещи не меняются.
Беверли захлопывает дверцу машины, но на пути к дому спотыкается: она еще не привыкла к этим новым туфлям.
Марго убедила ее, что явиться на судебный процесс надо именно в таких туфлях. И даже лично заказала их в Голден-Пойнт. Беверли снимает туфли, босиком идет к мусорному контейнеру, что установлен на лужайке. Крышка поднята, туфли летят в контейнер. Больше они Беверли не понадобятся.
Роджер на скамье подсудимых выглядел маленьким и жалким. Хоть он и оправился от раны, каждое его слово сопровождалось присвистом, слышимым на весь зал. Лишенный полицейской формы и блестящего значка, закованный в наручники (какими сильными еще недавно были его руки!), Роджер как-то вдруг постарел, сник. Он теперь конченый человек, подумала Беверли, когда поймала себя на абсолютном безразличии к этому типу в тюремной робе.
Он пошел на сделку со следствием, сознался во всем, чтобы максимально облегчить судебное разбирательство для Инид – той самой Инид, которую несколько недель держал в подвале. Беверли, когда ей сказали об этом, почувствовала гадливость; а впрочем, другого она и не ждала. Роджер по инерции пытался производить хорошее впечатление. Наверное, думал: пускай все увидят, какой я благородный – избавляю жену от унизительной дачи показаний. Это вполне в его духе, решила Беверли; он всегда и любой ценой рвался в герои.
К сожалению, остались люди, мнящие себя праведниками; так вот, по их твердому убеждению, чтобы понять убийцу, достаточно взломать некий код, а чтобы его вычислить, надо просто упорядочить улики заодно с подозрениями и расшифровать их. Но Беверли теперь ясно: зло – это не про порядок. Это про хаос.
Она не знала, куда деваться от пристального взгляда Роджера, пока давала показания, – излагала подробности их любовной связи, повторяла: да, Роджер Гривз отчаянно жаждал отличиться по службе и занять место Корнвелла, когда тот уйдет на пенсию. Но все эти полгода ее мучил один вопрос: почему Роджер выбрал юного Питера? Ведь куда проще было бы повесить убийства на Хэнка. Ответ стал подтверждением того, что Беверли уже знала на интуитивном уровне: гордыня Роджера непомерна, жажда власти чудовищна. Хэнк по всем статьям подходит на роль серийного убийцы – но именно поэтому его «разоблачение» не удивит общественность, не взбудоражит кровь представителям прессы. Другое дело Питер: порывистый, обиженный, ожесточившийся юнец. В этом мире совершенно иначе представляют себе серийных убийц; это вам не Хэнк – шаблонный тиран. На Питера внимание прессы буквально обрушится, в газетах его преступления (и его поимку) будут мусолить долгое время, а значит, и гениальному детективу, то есть Роджеру, достанется максимум славы.
Все могло обернуться иначе, думает Беверли. Если бы не они с Элси и Марго, Питер Фаррер уже сидел бы за решеткой. Роджер вышел бы победителем. И никто бы ничего не заподозрил. Роджер пытался все держать под контролем, воображал, что при своем уме надиктует целую историю; этакий режиссер при оркестре мертвых тел. Особенно его мучает тот факт, что верх над ним взяли Беверли, Марго и Элси; что Инид в конце концов отыгралась. Теперь остаток жизни он проведет в тюрьме.
Беверли сообщила суду, что Роджер не один год твердил о «мясистом деле», в которое он бы «зубами так и вонзился». Что в отделе он чувствовал себя обойденным. Что был готов решительно на все, лишь бы изменить ситуацию, сместить с должности Тома Корнвелла, самому стать шефом полиции.
Приговор не наполнил Беверли ни ощущением, что справедливость восстановлена, ни торжеством победительницы. Она испытала только грусть. Отняты пять жизней; пять девушек убиты на пороге взрослости. Никогда они не выйдут замуж, не родят детей, не будут в своих стильных кухнях пить коктейли со своими Элси и своими Марго. Пяти семьям не избавиться от скорби, от вечного, бередящего душу «Если бы только…».
Инид тоже была сегодня в зале суда, но до финального слушания Беверли, Элси и Марго с ней не пересекались. Правда, Беверли написала письмо с просьбой о прощении. Инид не ответила, но в первый день слушаний, рано утром, Беверли получила цветы – гладиолусы. К букету прилагалась карточка, в которой было одно-единственное слово: «Держитесь». Инид давала показания против мужа – собранная, невозмутимая женщина, в которой не было ни капли слабины. Она предъявила Роджеру обвинение – потому-то он на нее и набросился, связал и запер в подвале. Она замечала странности в его поведении: скрытность, частые отлучки, неустойчивость настроения; но, когда пропало ее пальто – тренчкот, купленный во время последней поездки в Англию, тот самый, в который Роджер обрядил мертвое тело Дианы Говард Мюррей, – Инид спросила мужа напрямую. Ей и не снилось, что за этим вопросом последуют ярость, жестокие страдания и кровь.
Периодически Беверли встречала взгляд Инид, но не улыбалась, понимая, что это было бы бестактно. Теперь ей до конца жизни раскаиваться: ведь она, для своего удобства, игнорировала сам факт существования жены Роджера. Убедила себя (и как только умудрилась?), будто ей, Беверли, Роджер нужнее. На самом деле она в нем не нуждалась; впрочем, как и Инид.
Беверли открывает парадную дверь и сразу слышит смех из садика. Через стеклянную раздвижную перегородку ей видны струйки дыма. Скоро начнет смеркаться, и воздух чуть загустел. Элси и Марго опередили Беверли. Им сегодня тоже есть что отметить – а именно окончание процесса, начало новой жизни.
Элси недавно узнала, что ее статьи о жертвах Роджера лягут в основу книги. Пол Хантер наконец-то увидел, что Элси способна не только пополнять запасы спиртного в его баре и печатать отчеты – ее таланту тесно в этих рамках. С недавних пор Элси ведет в «Сигнале» колонку криминальной хроники, работает под началом Пэтти, которая оказалась справедливой и щедрой на похвалу наставницей.
Марго уступила требованиям Элси и Беверли и стала посещать психотерапевта. Уже наметился прогресс в ее борьбе со страхами, ее дух крепнет с каждым днем. У нее к тому же новый возлюбленный. Правда, Марго не сразу созналась подругам, что соблазнила своего же врача; но, положа руку на сердце, могли ли они ждать иного развития событий?
Беверли проходит в патио. Марго наливает ей коктейль из кувшина – что-то сладкое, оранжевое, как солнечный свет. Дети играют тут же, и Беверли даже бровью не ведет, когда они, расшалившись, исчезают из поля ее зрения. Ей ведь слышны их крики, их счастливый визг. Она знает: Бенджамину и Одри ничего не грозит. А ее задача – не трястись над ними, ведь они сами должны прокладывать себе дорогу.
Знает Беверли и другое: несчастья – это не кара Вселенной, насылаемая на людей за ошибки. Несчастья случаются не потому, что кто-то допустил дурную мысль, сделал неправильный выбор, проворонил шанс, оступился. Несчастья невозможно предвидеть, к ним не подготовишься, не избегнешь их, если будешь запирать замки и регулярно стричь живую изгородь. И справляться с ними ничуть не легче тому, кто заранее на них настроился. С Беверли и ее детьми произошло несчастье – наверняка не последнее в их судьбах; но их ждут и приятные события. Будет вставать солнце, будут лить дожди. И самоедство на эти процессы никак не повлияет. Стараясь день за днем искупить чужую вину – вину человека, над которым Беверли не имела ровно никакой власти, – она не изменит ход вещей.
Раздается звонок в дверь, Марго спешит открыть и вскоре возвращается. За ее спиной сутулится хилая фигурка.
– Смотрите, кто у нас в гостях! – восклицает Марго, лучась улыбкой.
Кристофер Эплтон пришел не с пустыми руками. Пирог, малость просевший с одного бока и здорово подгоревший по краям, он держит гордо, как отец – первенца.
И наградой ему становятся сердечные приветствия трех женщин.
Вот она, истинная дружба, думает Беверли. А не хвастливые открытки от тех, кто не утруждается поинтересоваться, здоровы ли дети самой Беверли, как и чем она вообще живет. Дружба – это когда кто-то становится с тобой плечом к плечу и вышибает дверь; часами, сидя в машине, следит за опасным субъектом; держит твою руку, истыканную иголками живительных капельниц. Ну или печет для тебя пирог.
Беверли приглашает Кристофера к столу.
– Что вы, я совсем не хотел вам мешать, – конфузится Кристофер. – Думал: занесу пирог – и домой.
– Нет уж, мы вас не отпустим, – Марго кладет ладони гостю на плечи, усаживает его чуть ли не силой. – Сейчас приготовлю вам «Маргариту».
– Ты настроилась, Бев? – спрашивает Элси, указывая на маленький костерок в керамическом цветочном горшке.
Беверли кивает, встает, идет на кухню и возвращается со своим альбомом.
– Решилась, да? – уточняет Марго.
Глаза, устремленные на Беверли, лучатся добротой и пониманием.
Она снова кивает.
Берет альбом, где каждое слово пропитано кровью, жестокостью, ужасом; где собраны все статьи о Генри, Альберте и Стивене, какие только Беверли смогла найти. А еще там история четырех женщин, сумевших разоблачить Роджера. Одно мгновение Беверли колеблется, держит альбом над огнем. Но вот он брошен, и пламя принимается пожирать страницы – нет, годы страха и самобичевания, отправляя в атмосферу серебристый дым – продукт распада. Снова звенят смеющиеся голоса детей. Марго, Элси и Кристофер Эплтон поднимают бокалы. Беверли оборачивается к ним, вдыхает чистейший вечерний воздух – и улыбается.