Сознание возвращается, Беверли с трудом поднимает веки. Ее куда-то тащат вперед ногами, руки волочатся по полу, закинутые за голову. Она открывает рот, но крикнуть не получается. Она хочет дернуть ногой, изменить положение рук – но тело глухо к командам, оно уже не считается с Беверли. Отныне оно под контролем Роджера. Он волен сделать с Беверли что угодно. Впрочем, так ведь было с самого начала.

Он ее убьет, в этом нет сомнений. Только пока неясно, каким способом.

Беверли надеется, что Марго вернулась за Элси, что вместе они вывели Инид из дома, что уехали куда-то далеко и теперь им ничто не угрожает.

Ей же осталось жить совсем недолго; еще несколько минут – и этот ад закончится.

Перед мысленным взором возникают Бенджамин и Одри, играющие в догонялки у бассейна. Затем новорожденный Бенджамин на пеленальном столике, сам себя хватающий за ножки, за эти восхитительные крошечные пальчики. Затем – Одри, самозабвенно кружащаяся в неуклюжем танце: сама Беверли млеет, глядя на дочь с дивана. Память не унимается, и Беверли чувствует аромат духов Алисы, к ее щеке словно прижимается сухая, дрябловатая мамина щека. А вот солнечный луч, проникнув в окно церкви, лег на лицо ее жениха, ее Генри.

Не думала Беверли, что все так закончится – что она сама станет жертвой. Но, пока теплится дыхание жизни, Беверли успевает усмотреть в таком финале справедливость и даже поэтичность.

Реальность для Беверли искажена, звуки – не исключение; и все-таки она улавливает бормотание Роджера.

Напрягает слух, борясь с желанием отключиться и тихо уйти в небытие.

Нет, она должна знать, что он планирует сообщить ей напоследок. В память о погибших девушках она обязана расслышать его слова.

Пока Роджер тащит ее к нагромождению коробок, пока придает ее телу сидячее положение – чтобы она видела, как именно будет умерщвлена, – Беверли улавливает обрывки его речи:

– … Такую схему запороли… До всего им дело, этим курицам…

Веки закрываются сами собой, но, поднимая их, Беверли каждый раз удивляется, что тело еще не сдалось.

Краткий обморок и вспышка сознания.

Роджер идет к трубе – той самой, что протянулась через помещение.

Снова обморок, снова вспышка.

Роджер взял секатор – тот самый, которым были перерезаны путы.

Обморок – вспышка.

Роджер медлит, не выпуская секатора, вглядывается в лицо Беверли.

Обморок – вспышка.

Что это в его глазах – неужели намеки на жалость?

– И как ты, Бев, не поняла, что в мозги преступника никто глубже не проникнет, чем коп?

Обморок – вспышка.

Роджер навис над Беверли, пощелкивает у ее шеи секатором, лезвия которого чуть ли не в локоть длиной.

Значит, вот как все будет? Лезвия сомкнутся на горле, и Беверли срежут, словно подсолнух?

Слышатся новые звуки, но откуда они, Беверли определить не может. Ее сознание унеслось туда, где солнечный свет, цветы, воздух.

Раздается громкое «бах», но Беверли еще сомневается: а может, это ангелы вострубили? Может, это детский смех – считается ведь, что именно его слышит умирающий.

Звук повторяется; теперь он кажется очень похожим на автомобильный выхлоп. Роджер так и стоит над Беверли. Его лицо медленно каменеет. Он переводит глаза на свою рубашку, а на ней, распускаясь, будто цветок, ширится красное пятно. Роджер с усилием оборачивается. Беверли прослеживает за его взглядом.

У подножия лестницы – какая-то фигура.

Это Инид.

В руках у нее пистолет – наверняка пистолет Роджера. Инид, конечно, было известно – об этом Беверли еще успевает подумать, – где Роджер прячет оружие: либо под кроватью, либо в верхнем ящике комода, либо в сейфе, который стоит в гостиной…

Пока медленно оседает на пол крупное тело Роджера, Инид отчеканивает хриплым, но исполненным силы голосом:

– А тебе, Роджер, следовало бы учитывать, что в мозги копа никто не проникнет глубже, чем его жена.