После эфира Беверли получила гору писем, пропитанных ненавистью. Вообще-то она давно отвыкла от корреспонденции. Ее прежние подружки, главным образом опрятненькие девочки-модели, давно этот бизнес оставившие, сочли невозможным продолжать с ней личное общение. Правда, открытками на Рождество поздравляют и доныне: чистая формальность, стандартный набор пожеланий, повод похвалиться повышением мужа, отпуском в Аспене[72], школьными отметками маленького Роберта. И никаких вопросов о жизни самой Беверли, словно и так ясно: кровавое пятно на ней – из категории несмываемых.

Но эти письма идут лавиной. Каждое из них Беверли вскрывает рано утром, так, чтобы дети не застали ее за этим занятием; терзает себя в тени древесных крон, пронизанных солнечными лучами. Прочитывает все до последней строчки, прижимает бумажный листок к горлу, как могла бы прижать нож.

Беверли, оказывается, мужененавистница; ей надо лечиться от ипохондрии. Она стерва, потому что настраивает женщин против мужчин, и справедливо было бы, если б она умерла в муках, как жертвы ее мужа.

Вот и мать говорит то же самое. «Расплата». «Заслуженное наказание». Как посмела Беверли ожидать чего-то иного?

Алиса нарочно приехала – сказать дочери, что своими спорными публичными заявлениями она подставляет под удар детей. Беверли парировала: разве не очевидно, что мужская жестокость опасна для всякой женщины; разве такое заявление может быть спорным? Алиса растерялась, замялась – и посоветовала Беверли реже читать газеты.

Сентябрь все тянется и тянется, время какое-то вязкое, будто непросохший клей. В зеркале Беверли видит только хитиновый покров себя прежней. Она ведь знала, что люди, заглядевшись на ее милую мордашку, охотнее покупают арахисовое масло и средства для уборки, вот и следила за собой, была элегантной. У нее выработалась осанка балерины – не зря она несколько лет позировала перед камерами. И куда подевалась эта девушка? На Беверли, сутулясь, смотрит жалкое, растоптанное существо.

Звонили Элси и Марго, утешали. Все вышло не так уж плохо, сказали они. Марстон, конечно, самодовольная скотина. А Беверли молодец – все-таки сумела высказаться. Правда, ее унизили. И посыл свой она не донесла. Но ведь старалась.

В отчаянии Беверли набрала номер Роджера, сообщила об инциденте в супермаркете – о том, что мистер Эплтон запасается сухими завтраками «Лаки Чармз», о том, как ей, Беверли, до мурашек жутко было находиться рядом с ним.

– Может, старик просто любит похрустеть сладеньким, – невозмутимо отвечал Роджер сквозь помехи на линии.

Беверли отняла трубку от уха, стиснула зубы. Как он может иронизировать – и вообще, и когда столько людей в опасности!

– Вот что, Бев: мужчина, которому перевалило за пятьдесят, без оружия не справится с молодой, спортивной женщиной, – продолжал Роджер: подозрения Беверли его определенно утомили. – Давай-ка завязывай с этим.

Беверли молчала.

– Пойми же, солнышко, – в трубке послышался вздох, – я не могу арестовать старика только потому, что у него слабость к сухим завтракам «Лаки Чармз».

Далее Роджер сообщил, что полиция тоже нащупала ниточки. Следствие признало вероятность связи между убийствами, появились подозреваемые – каждый со своим «багажом» жестоких действий и угроз в отношении женщин.

Расстроенная, обманутая в лучших ожиданиях, Беверли завершила разговор.

Шон Уилсон, как ей теперь известно, имеет алиби – это подтвердила его жена. Однако никакое алиби не объясняет, зачем Уилсон околачивался возле дома родителей Черил.

– Хестон навел справки, – позднее сообщила Элси. – Оказалось, Уилсон был без ума от Черил и еще двух девушек из ее клуба. Ходил смотреть, как они тренируются, посещал соревнования. Сам себя называл фанатом.

– Значит, он скользкий тип, если даже и не убийца, – фыркнула Марго.

Элси обещала и дальше «копать» с помощью коллег; заверила, что рано или поздно появится реальная зацепка, главное – не останавливаться. Но Беверли теперь хотелось одного: запереться дома. Пускай спертый воздух давит изнутри на оконные стекла, пускай сохнут заброшенные растения в цветнике – Беверли будет травить себе душу. Ее действия – «фортель», по выражению Алисы – принизили убитых женщин, а себя она выставила на посмешище. Оказала медвежью услугу тем, кого хотела уберечь от гибели. Да можно ли было так оплошать?

НА ДЕСЯТЫЙ ДЕНЬ после эфира Беверли прибирает в кухне (радио включено на полную громкость, голова немыта). Спохватывается: еще не заглядывала в почтовый ящик. В халате и шлепанцах – пусть соседи думают, что хотят, – Беверли выходит под ослепительное солнце. Слава богу, сегодня всего одно письмо; поток, наверное, скоро совсем иссякнет. Беверли косится по сторонам. Никаких любопытствующих, даже миссис Акерман не выгуливает свою таксу. Только мистер Эплтон плетется к крыльцу – наверное, после одной из редких вылазок. Беверли вскрывает конверт, разворачивает листок бумаги, готовая испить яду. Несомненно, она заслужила обвинения – все до одного.

«Уважаемая Беверли Лайтфут, – читает она, – я хочу рассказать про своего мужа».