Странным образом знойная погода заставляет Беверли Лайтфут вспоминать утро, когда она обнаружила в соседском мусорном контейнере одежду своего мужа.
Стояла духота, вот как сегодня; вдалеке рыскал тощий койот. Взгляды зверя и женщины скрестились, прежде чем Беверли подняла крышку контейнера. Присыпанная яичной скорлупой и кофейной гущей, клетчатая рубашка – ее подарок мужу на тридцатипятилетие – была запятнана кровью.
Беверли моргает, чтобы прогнать видение, поправляет зеркало заднего вида, отпускает руль и растопыривает пальцы, чтобы рассмотреть маникюр, сделанный буквально сегодня утром, с розовым лаком оттенка «невинная гвоздика». Беверли хмурится, склоняется ниже, почти уверенная, что лак пошел пузырями на жаре.
По обеим сторонам шоссе высажены пальмы, которые, кажется, едва живы от зноя; тротуары заполонили граждане в брюках-капри и трикотажных жилетах. При такой жаре – неотступной, настырной, исходящей от самих зданий, пышущей от каждой «зебры» – у людей кружатся головы, особенно здесь, в Берривью, где ни тебе морского бриза, ни даже вялого ветерочка, который всколыхнул бы спертую духоту.
Такая жара длится уже несколько недель: столкновение погодных фронтов, всего две темы в газетах – жара и бомбардировки Ханоя. «ГОРОД ПЛАВИТСЯ! – нагнетают газетные заголовки. – ВО ВЬЕТНАМЕ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ ПОГИБШИХ».
Для коммивояжеров жара – отличный повод постучаться к Беверли в дом. Они являются с напольными вентиляторами, громоздкими переносными холодильниками, ледогенераторами – держат их под мышкой, приглаживают пятерней влажные волосы, лыбятся так, будто нашли сокровище. Вежливо отделавшись от очередного торговца, Беверли устраивается в тени навеса. На каждом дворе, за каждым белым заборчиком и цветущим гибискусом Беверли видит одно и то же: мужчина с широко расставленными ногами, в растегнутой рубашке – точной копии той, что она обнаружила в мусорном контейнере, – промокший насквозь под садовым разбрызгивателем.
Беверли надевает солнцезащитные очки в белой оправе – иначе ее ослепят блеск плавящегося асфальта и сверкание дорогих авто. Впрочем, к встрече с роскошью она морально готова. Она слегка ерзает за рулем своего «Форда Кортина» – от жары бедра прилипают к старому виниловому чехлу сиденья. Платье из саржи кремового оттенка, туго затянутое ремешком на талии, с шелковым бантом на шее уже промокло от пота. И ничего не поделаешь – остается надеяться, что свет софитов не будет слишком ярким, когда она войдет.
Беверли смотрит в зеркало заднего вида. Солнечные лучи пробиваются сквозь деревья, пляшут, сверкают на окнах. Беверли втягивает щеки, отчаянно впивается в них зубами изнутри. Она злится на свою – предсказуемую до отвращения – память. Стоит только столбцу термометра перевалить за девяносто по Фаренгейту, она, словно собака Павлова, слышит тарахтенье вертолета, видит вспышки красных огней.
Она выключает радио, оттягивает давящий на горло бант, поджимает губы, начинает обмахиваться. Воздух сух и горяч. «Платье из саржи – в такую-то жару? Серьезно? Браво, Беверли».
Платье она извлекла из недр шкафа и специально для такого случая сдала в химчистку. Сам выбор одежды превратился в ритуал, занял несколько дней. Беверли целые часы проводила перед зеркалом, брала плечики с платьями, прикладывала к себе, прикидывала, угадает ли с нарядом. Не слишком строгое. Очевидно, не слишком игривое. Не короткое. Не декольте. И категорическое «нет» красному цвету.
Она нанесла макияж и тут же начала его стирать, будто люди обратят внимание на неподходящий персиковый цвет румян или слишком густо накрашенные ресницы Беверли, будто эти детали дадут им повод подтвердить свое мнение о ней.
Между тем нарядная толпа движется к парадному крыльцу отеля. Блестят под солнцем серебряные полицейские значки и тщательно начищенные пуговицы. Собралась тут не одна сотня: рядовые сотрудники полиции, следователи, шерифы. При них жены, и тоже в своеобразной униформе: жемчуг на шее, полуприлегающее платье, серьги крупные, как елочные шары. Беверли скользит взглядом по собственным ногам и вздыхает, заметив затяжку на новых колготках.
Она еще раз проверяет, в порядке ли макияж. Буквально слышит голос матери: «Подумай как следует, Беверли. Челка едва ли украсит твое круглое лицо». Тушь немножко размазалась – вон комочки под нижними веками; новая помада марки Coty собралась в уголках губ. Вид подавленный и жалкий.
Беверли достает из сумочки салфетку, ловит себя на том, что руки дрожат. Да что там руки – ее всю трясет, страх вибрирует в венах. Беверли промокает уголки рта, тянется за помадой, гадает, что хуже: адская жара или адская нервная дрожь. Там, в отеле, собрались важные персоны: глядеть будут на нее, слушать ее, думать про себя: «Разумеется, она знала». Или: «Чтобы жена – и ни сном ни духом? Пустое место, ноль без палочки».
За последние пять лет Беверли усвоила одну истину: другие женщины уверены, что уж они-то заподозрили бы неладное, насторожились бы, если бы их мужья творили за пределами дома то, что творил муж Беверли. Ничего бы они не заподозрили, просто им так легче, удобнее – жить с этой уверенностью. У Беверли хватает благородства не огорчать этих женщин истиной.
Еще один взгляд в зеркало. Помада нанесена заново, и вдруг Беверли видит на парковке ЕГО. Она съеживается за рулем так, что мочки ушей касаются плеч.
– Проклятье!
Тюбик помады выскальзывает из пальцев, падает под ноги.
– Черт побери!
Беверли с ужасом глядит на алую полосу, прочерченную помадой по лифу светлого платья.
Она решается привстать, выглянуть. Роджер Гривз почти пересек парковку, он уже далеко. Даже с такого расстояния Беверли различает его серебристо-седые волосы, зачесанные набок, чувствует свежесть отутюженной полицейской формы, мощь крупного тела. В локоть Роджеру Гривзу вцепилась его жена Инид.
Беверли боится дышать, пока эти двое пересекают парковку; но вот они скрылись за дверьми отеля. На складной доске объявление написано мелом:
3 июля
Торжественный вечер для сотрудников
Полицейского управления Лос-Анджелеса и их семей
Беверли торопливо пудрится, стараясь приглушить неуместный румянец, и поднимает голову.
Если она прямо сейчас не войдет – то не войдет вообще.
Если она не войдет, все решат, будто ей есть что скрывать.
Живо, пока не передумала, она распахивает бардачок, выхватывает старую плоскую фляжку. Да, конечно, не следует возить с собой это наследие Генри, но глоток представляется Беверли чем-то вроде акта неповиновения. Напиток успел нагреться, он обжигает язык и гортань… Через пару минут Беверли может расправить плечи. Когда внизу живота возникает знакомое покалывание, похожее на помехи на телеэкране, Беверли прячет фляжку, заправляет за ухо локон и выходит из машины.
Воздух густой, хоть режь его ножом. Беверли по очереди проверяет все четыре дверцы форда, обжигая о раскаленный металл кончики пальцев. Повторяет привычную процедуру, справляется с порывом сделать это в третий раз. Если она немедленно не войдет, у людей возникнут беспочвенные подозрения. История Беверли будет рассказана за нее.
Она уже стоит лицом к парадной двери в золоченой раме проема, когда нечто вынуждает ее чуть попятиться. Из роскошного «Плимут Барракуда» выпархивает молодая женщина, хлопнув водительской дверцей спорткара. Плоские подошвы ее туфелек в стиле Мэри Джейн на ремешках шлепают по асфальту – она спешит войти в отель.
– Извините, – бросается к ней Беверли. – Подождите, мисс! – Беверли хватает незнакомку повыше локтя.
На нее, вскинув выщипанную бровь, смотрит красавица типажа Джин Шримптон[1] в изящном топе с воротником гольф; с виду ей под тридцать, как самой Беверли.
– Извините мою бесцеремонность, но вы забыли запереть машину, – с улыбкой говорит Беверли.
Незнакомка ахает, ее рука взлетает к горлу и касается тонкого, почти прозрачного распятия на цепочке.
– Слава богу! Я подумала, вы хотите продать мне страховку или что-то подобное.
Беверли натужно смеется.
– Нет, я только хотела помочь.
Ей в ответ улыбка, словно она выдала нелепость.
– По-моему, нет причин беспокоиться, – после паузы произносит незнакомка. Она стоит вполоборота к отелю, взмахивает изящной ручкой. – Там собралось сотни три копов. Сегодня эта парковка – самая надежная в городе.
Ну да, она прехорошенькая, эта молодая леди – но красота еще никого не спасла от смерти.
Беверли натягивает улыбку.
– Если вы не запрете все двери в машине, злоумышленник может туда забраться и спрятаться за сиденьем.
Незнакомка хлопает глазами – она в шоке.
– Для безопасности всегда следует запирать машину, – гнет свою линию Беверли.
Глаза незнакомки сужаются до двух щелок, полных отвращения. Молча она делает шаг к своему авто, демонстративно запирает обе дверцы, проходит мимо Беверли, едва не задев ее плечом, прижав сумочку к груди, и скрывается за дверьми отеля.
В бальном зале как в парнике – дышать нечем. Распорядители раздали всем бумажные веера, и супруги полицейских ими обмахиваются, приподнимают «хвосты» волос над влажными шеями, являя застежки дорогостоящих ювелирных украшений – сплошной антиквариат с аукционов. Зал, как ватой, окутан гулом голосов, низкий баритон мужских голосов выдает благородство – широкие плечи, набриолиненные волосы, упоительное благоухание «Арамиса». Кто-то пришел в парадной форме. Остальные поглаживают лацканы смокингов, поправляют галстуки-бабочки.
Царит полумрак, столь приятный после сводящего с ума солнечного света. Стены задрапированы черной тканью. Высоко над головой колеблются, подрагивают, вспыхивают стеклянные подвески люстры. Беверли опускает взгляд, касается пятна помады на платье. «Ну конечно. Только больше размазала».
Может, надо было позвать с собой Марго, да еще и Элси взять. То-то бы получилось шоу. «Леди и джентльмены, вы хотели взглянуть на жену серийного убийцы? Вот вам сразу три жены».
Не поднимая глаз, Беверли идет через весь зал, надеется, что по газетным фотографиям никто ее не опознает.
Она всегда завидовала полицейским и их женам. Ведь что для них убийство? Восемь букв в отчете. Его обсуждают за ужином под мясной рулет. Его, как вещдоки с места преступления, запирают на ключ в конце рабочего дня.
Появляется официант с подносом и с низкими, вразлет, как у Ли Марвина[2], бровями. Беверли берет два бокала шампанского: один в открытую, другой так, чтобы не видел официант, который уже собрался отойти. Живо отворачивается к стене, осушает первый бокал в несколько глотков, ставит на ближайший столик. Второй бокал она подносит к губам, но передумывает: он нужен ей полным, чтобы было чем занять руки.
– Миссис Лайтфут.
Беверли едва не выпрыгивает из кожи. Перед ней молодой человек, смазливый, как персонаж из рекламы. Ее примерно возраста – то есть гораздо моложе большинства офицеров в этом зале. Внезапно Беверли представляет его играющим в теннис: ровный загар на мускулистых ногах, элегантные белые шорты…
– Я теперь мисс Эдвардс, – поправляет она, дольше положенного удерживая взгляд молодого человека.
Именно «мисс», а не «миссис». Потому что миссис Эдвардс – это ее мать.
– Мисс Эдвардс.
Молодой красавец открывает в улыбке зубы, у Беверли жарко пунцовеют кончики ушей.
– Спикеры приглашаются за кулисы, где можно расслабиться…
Над губой у него две бусины пота.
– Там есть тихая комната, мисс Эдвардс, где вы, если желаете, можете спокойно дожидаться своего… – Он несколько раз моргает, прежде чем произнести слово «выход».
Беверли отвечает кивком. Молодой человек уже удалился. Через минуту Беверли сама движется к сцене. Справа, отделенный высокой черной перегородкой, виден коридор, куда Беверли поспешно ныряет. И вот гул приглушен, взрывы хохота, выкрики крутых парней стихли и превратились в глухое почти незаметное жужжание. В темноте Беверли замедляет шаг, переводит дух, массирует шею под волосами, гордо поднимает голову, успокаивается.
Внезапно ее кожа словно электризуется.
Кто-то смотрит на Беверли.
Она это чувствует, как если бы ее слегка царапали.
– Рад снова встретить вас, миссис Лайтфут.
Электрическое покалывание прекращается. Беверли узнала этот хриплый голос.
Она оборачивается.
– Мистер Корнвелл.
Ее плечи сводит судорога.
– Не думала, что увижу вас здесь.
– Может, напрасно вы пришли?
Корнвелл вскидывает бровь, но не улыбается. Шеф полиции Том Корнвелл не из тех, кто разбрасывается улыбками. Когда он брал Генри, когда бросал Беверли обвинение – мол, знаете кое-что, да запираетесь, – он не улыбался.
– Как жизнь?
– Да так… – Беверли пожимает плечами.
Корнвелл кивает, поглаживает усы.
– Готовы, стало быть? – Он указывает в сторону сцены.
«Нет», – хочет ответить Беверли. К такому она никогда не будет готова. Просто, если сейчас она не выйдет к публике, останется под подозрением и у самого Корнвелла, и у всех остальных: покрывала, скажут, своего Генри, знала о преступлениях, да помалкивала.
– Настолько, насколько к этому можно быть готовой, – отвечает Беверли.
Она уже видит себя там, перед скептическими лицами, и вынуждена прислониться к стене для надежности.
– Вы молодчина, правильно поступаете, – Корнвелл на миг сжимает губы, словно учтивость для него болезненна. – Многим поможете своим выступлением.
– Конечно.
Беверли закрывает глаза, подавляет желание рвануть прочь из этого коридора, выскочить на парковку. Впрочем, на фантазии о побеге времени очень мало. Корнвелл смотрит на часы, и в то же мгновение раздается визг – реакция микрофона на пробное постукивание.