По спине ещё проносится электрическое покалывание — отголосок чужой силы, ударившей по нервам разрядом статики.

Я смотрю на снег, примятый там, где лежал этот человек, пятна оттаявшей земли, на калитку, которая всё ещё приоткрыта. В воздухе висит едва уловимый запах — не то озона, не то горелой шерсти.

Колдовство. Его я не спутаю его ни с чем.

На мгновение меня будто швыряет назад, в прошлое. В то время, когда я уже плохо помнил, что такое мирная жизнь, и отлично прочувствовал, выучил, что такое чужая сила, направленная на тебя. Когда каждый бой мог стать последним, и не только из-за того, что ты плохо стрелял, медленно реагировал или недостаточно быстро бежал, а потому, что где-то впереди, за линией окопов, сидел человек с артефактом, способным заставить сердце остановиться быстрее, чем ты успеешь прочитать молитву.

Перед глазами на миг проносится горное ущелье. Зима. Мороз такой, что воздух колется на вдохе. Я лежу на камнях, вжимаясь в мёрзлую землю, и слышу, как внизу, в тумане, кто-то кричит так, что кровь стынет в жилах. Потом грохот, треск, снова крик. И тишина. Мой связной, молодой парнишка из резерва, беззвучно падает рядом. Я оборачиваюсь, а у него лицо белое, как снег, и глаза неподвижные. Он мёртв. Ни пуля, ни сабля его не коснулись, лишь ощущение электрического покалывания, тянущееся от скал, будто запах, и человек перестал дышать.

Вслед за первой вспышкой приходит вторая. Вечер, мы разбили лагерь. Костер, тихие разговоры. Слышу, как один из ветеранов рассказывает молодым, что бывает с теми, кто попадает под «огненный поток». Говорит спокойно, будто о погоде, а я смотрю на его руки: пальцы все в шрамах, ногти пожелтели, на запястье тёмный след как ожог, но не от огня. Тогда я тоже не верил, думал, очередная байка, а меньше через месяц увидел сам: человек буквально плавится изнутри, а вокруг него снег даже не тает.

Третьим воспоминанием становится штурм крепости. Я в проломе стены, в руке сабля, вокруг звон стали и чужие крики. Справа от меня капитан, с которым я уже прошёл одну кампанию, его лицо в крови, но ещё держится. И вдруг он замирает. Медленно опускает оружие. Смотрит на меня, но как будто сквозь, и падает, а я понимаю, что это не пуля.

Здесь, в мирном Светлоярске, я успел забыть, как остро ощущается вкус жизни, когда чужая сила способна оборвать нить, как паутинку. И вот снова.

Тип, который проник за калитку, едва успел пошевелить пальцами, а здоровенный мужик, который мог бы валить лес голыми руками, упал как подкошенный. Хорошо, что не сжёг никого и не убил. Не знаю, смог бы он, всё же это требует больших сил и сильного артефакта, но всё же.

Я успел.

Настя уходит в дом. Я провожаю её взглядом, пока она поднимается по ступеням, кутаясь в шаль. В её походке чувствуется странная смесь усталости и облегчения. Она напугана, но держится. Это я успел заметить. Очень радует, что она не понимает, в какой опасности находилась.

Когда она скрывается за дверью, во двор возвращаются мужики. Вид у всех пришибленный. Здесь, в тылу, почти не сталкиваются со способностями «одарённых». Знали бы, может, всех троих и удар хватил бы.

Нужно проверить их… Эти трое стояли ближе всех к Григорию, когда он начал использовать свою силу. Иван выглядит скверно: бледный, с бегающим взглядом, трясёт головой, как после удара, Потап и Степан держатся лучше.

— Все в мой кабинет, — говорю я, не тратя время. — Живо.

В доме тихо, только где-то в глубине потрескивают дрова в камине. Я завожу мужиков в кабинет, закрываю дверь, зажигаю лампу и достаю из коробки, хранящейся в ящике стола перстень.

Он ложится на ладонь холодным тяжёлым кругом: гладкий металл с тёмным камнем, в глубине которого, кажется, медленно перетекает что-то, похожее на дым. Я не люблю его и то, что он обычно показывает, но сейчас это необходимо.

Надеваю перстень на палец. Чужая магия отзывается мгновенно: по телу проходит лёгкая вибрация, мир вокруг становится ярче, резче, словно я снял запотевшие очки.

Теперь я вижу тонкие, полупрозрачные нити, оставшиеся на Иване после атаки. Они обвиваются вокруг его головы и груди, будто клочья тумана. Двое других почти чисты, но и на них есть едва заметная паутина отголосков.

Я подхожу к Ивану и провожу рукой с надетым кольцом перед его лицом. Нити, вздрогнув, начинают рассеиваться. Иван смотрит на меня круглыми от страха глазами, но молчит. Понимает, что происходит что-то, чего ему лучше не знать.

— Что с нами, ваша светлость? — не выдерживает Потап.

— Ничего, — говорю я, опуская руку. — На серьёзное проклятие нужно много времени и сил. Он не успел набросить ничего существенного. Вам ничто не угрожает.

Мужики переглядываются, их плечи опускаются, а лица светлеют. Страх отступает, сменяясь облегчением. Ещё бы: одно дело — бояться вора с ножом, и совсем другое — узнать, что тебя едва не прокляли.

— Ступайте, — говорю я, стаскивая перстень и убирая его обратно в стол. — Утром покажись доктору, Иван. Скажешь, я послал. Про случившееся не говори, проклятия не упоминай, просто сошлись на плохое самочувствие. Пусть осмотрит. Остальным просто отлежаться.

Они выскакивают из кабинета, кланяясь на ходу, и тут в дверях возникает маменька.

По виду Елены Петровны можно подумать, что её подняли по тревоге: пеньюар небрежно накинут, волосы растрёпаны, лицо бледное, в руках скомканный платок. Она переводит взгляд с меня на пустой стол, потом на закрывшуюся за мужиками дверь и взрывается.

— Константин! Что происходит⁈ Я слышала шум, крики! Иван сказал, что поймали вора, а потом началось что-то… что-то…

Она задыхается, не в силах подобрать слова. Я подхожу к ней и беру за плечи.

— Маменька, сядьте.

— Я не хочу сидеть! Мне надо знать, что здесь творится! Твой дом превращается в проходной двор! Воры, какие-то тёмные личности, жена, которая ведёт себя…

— Маменька, — обрываю я спокойно, но с нажимом. — Вам нужно выпить капель. Я разберусь с этим прямо сейчас.

Она хватает меня за рукав.

— Подожди. Выслушай меня. Это Настя твоя подняла тревогу! Пришла ко мне днём, говорит, у дома ошивается подозрительный тип и что это может быть похититель Серёжиной картины, — она говорит, сбиваясь, то и дело прижимая платок к губам. — Твоя жена вообще ведёт себя странно с самого начала масленицы. Ты сам должен был заметить! Танцы эти, разговоры про живопись, поездки к отцу, то она в обморок падает, то бегает по дому будто фурия…

Так это Настя подняла тревогу?

Она же ошивалась у калитки посреди ночи, хотя должна была спать в своей комнате. И в глазах у неё был не только страх, но и что-то ещё. Похоже на… вину?

Когда этот тип лежал в снегу, придавленный мужиками, она не выглядела удивлённой. Напуганной, да, но в то же время Настя будто ждала и знала, что он придёт.

Настя, что ты затеяла?

— Я разберусь с этим, маменька, — повторяю я и высвобождаю рукав.

— Будь осторожен, — шепчет она и крестит меня в спину.

Выхожу из кабинета и направляюсь прямиком в сарай, где заперли этого проходимца. Нужно удостовериться, что он никак не сможет использовать свои способности, да обыскать его.

А завтра прямо с утра поеду в управу. Точнее, к моему знакомому в сыскной части, надёжный, въедливый и дотошный. Если за что возьмётся, то не отцепится. Начальник полиции.

Если этот тип что-то скрывает, а он скрывает, я в этом уверен, Строганов вытащит из него информацию, как занозу. Хочу видеть его лицо, когда он начнёт говорить. Нужно понять, зачем он на самом деле пришёл в мой дом.

И какое отношение к этому имеет моя жена.

Разумеется, чтобы избежать лишних толков, я всё попрошу держать в тайне.

Дверь сарая открывается с неприятным скрипом. На полу, скорчившись между тюками, лежит вор. Смотрит на меня недобрым взглядом из-под спутанных волос. Но это неграмотное мужичьё можно было бы напугать таким, меня же его взгляд совершенно не трогает.

Я брезгливо оглядываю подозреваемого. Проверяю верёвку, ощупываю его карманы. Мужики хорошо постарались, не развяжется. Но чтобы он точно не сбежал, я приму дополнительные меры.

— Барин, отпустил бы меня, а?

Я молчу. Нет смысла с такими разговаривать.

— А я тебе кое-что расскажу важное. Про жену твою, Анастасию. Обманывает она тебя.

Моя рука замирает. Что?