Я застываю на месте. Вилка замирает на полпути к тарелке, а сердце проваливается куда-то в желудок и остаётся там, пульсируя глухо и болезненно.

Это точно Григорий.

В ливрее слуги, с салфеткой, перекинутой через руку, он двигается между столами с цепкой, вкрадчивой грацией. Жидкая бородка аккуратно подстрижена, спина прямая, лицо почтительное и бесстрастное. Он полностью вжился в роль. Никто не обращает на него внимания — просто один из десятков лакеев, нанятых специально для бала. Никто, кроме меня.

Он меняет тарелку гостю напротив и на мгновение поднимает глаза. Встречается со мной взглядом. И в нём ни подобострастия, ни робости. Только холодное, спокойное знание, что я здесь, вижу его, но ничего не могу сделать.

Мне становится плохо. Дурнота подкатывает к горлу, и я откладываю вилку, боясь, что меня вывернет прямо на стол. Голова кружится. В висках стучит. Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но воздух кажется густым и липким, как сироп.

Григорий здесь, на балу у губернатора. В кругу самых влиятельных людей губернии. Как он сюда попал? Зачем?

Это ведь не совпадение — он выследил меня, знал, что мы будем здесь…

Григорий тем временем подходит к нашей стороне стола. К Константину. Наклоняется, чтобы убрать пустую тарелку, и я слышу, как он тихо, почтительно произносит:

— Ваша светлость, не желаете ли ещё вина?

Константин, увлечённый разговором с соседом, рассеянно кивает. Григорий медленно наполняет его бокал. Его пальцы сжимают горлышко бутылки, и я вижу на указательном перстень — тот самый, вероятно, с особым лигатурным сплавом, который я заметила ещё тогда, из окна. Он не снял его даже здесь, под видом слуги.

Собирается сдать меня прямо сейчас? Раскрыть обман Насти на глазах у всех самых влиятельных лиц губернии?

Я больше не могу. Не могу сидеть за одним столом с этим человеком и делать вид, что всё в порядке. Если я останусь, то либо закричу, либо упаду в обморок — и то и другое будет катастрофой.

— Прошу прощения, — бормочу я, поднимаясь. Константин оборачивается, но я уже не смотрю на него. Я смотрю на Григория. — Мне нужно… на минуту.

Я отхожу от стола, не дожидаясь ответа. Ноги не слушаются, сердце колотится в горле, но я заставляю себя идти спокойно, размеренно, как учила книга по этикету: не бежать, не суетиться, не привлекать внимания.

Выхожу из столовой и сворачиваю в коридор. Здесь тише. Приглушённый свет, мягкие ковры на полу, портьеры на окнах. Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Пожалуйста, пусть он пойдёт за мной. Мы поговорим наедине, и я придумаю, что делать дальше.

Шаги слышны почти сразу. Тихие, уверенные, неторопливые. Я открываю глаза и вижу его. Григорий сворачивает в коридор и останавливается в нескольких шагах от меня.

Он больше не играет роль слуги. Спина выпрямляется, подбородок задирается, и передо мной снова человек, что приходил к нашему дому. Способный. Одарённый. Маг.

— Анастасия Фёдоровна, — произносит он, и его голос звучит теперь иначе: тихо, вкрадчиво, с издёвкой. — Как приятно видеть вас в добром здравии. А я уж начал беспокоиться. Вы так внезапно заболели, что не смогли выйти ко мне… а теперь, оказывается, танцуете.

— Я не могла выйти к вам, — говорю я, и голос дрожит. — У меня… не было денег, чтобы… уладить наш вопрос.

— До сих пор нет?

— До сих пор.

Григорий вздыхает. Качает головой с притворным сожалением. Подходит ближе — я невольно отступаю, но упираюсь спиной в стену.

— Мы договаривались, Анастасия Фёдоровна, — говорит он негромко. — Сроки давно вышли. Я был терпелив. Я дал вам время. Но всему есть предел.

— Я достану деньги, — стараюсь, чтобы голос звучал увереннее. — Дайте мне ещё немного времени. Я работаю над этим.

— Работаете? — он усмехается. — Над чем же? Над своими картинками?

Внутри всё холодеет. Откуда он знает?

— Думаете, я не слежу за вами? — продолжает он, будто читая мои мысли. — Я знаю, что вы рисовали на площади. Что ходили к отцу снова просить помощи. Это похвально, но… этого недостаточно. Вы не соберёте нужную сумму ни через месяц, ни через два, ни через год. А я ждать не намерен.

— Что же вы предлагаете?

Он молчит. Смотрит на меня оценивающе, будто раздумывает, стоит ли довериться. Потом наклоняется ближе и говорит совсем тихо:

— У вашего мужа есть нереализованные ресурсы. Активы, о которых он пока не знает. Я хочу получить эти их до того, как это случится.

Я хмурюсь. Активы? О чём он говорит?

— О чём вы? Какие ресурсы? — переспрашиваю я. — Константин только что купил завод. Речь о нём?

— Нет-нет, Анастасия, — он качает головой, и в его глазах мелькает что-то, похожее на издёвку. — Но это иронично, что ваш муж, не зная даже половины того, чем занимался его отец, пошёл примерно в том же направлении.

Ничего не понимаю…

— Я хочу, — продолжает он, — чтобы вы изучили документы, хранящиеся в доме и некогда принадлежавшие Дмитрию Николаевичу. Узнать, с кем из бухгалтеров и юристов он имел дела. Пока этой информации достаточно. Вашему мужу знать об этом необязательно.

Смысл его слов доходит до меня не сразу. А когда доходит, внутри закипает возмущение.

— Вы предлагаете мне шпионить против мужа⁈

— Почему же шпионить? — Григорий пожимает плечами. — Если Константин не знает об интересующих меня активах, разве он может потерять их? Соглашайтесь, Настенька. И вам, и мне очевидно, что вы не сумеете расплатиться с долгом. А если всё узнают, что ваша грамота липовая, вас ждёт не только позор развода, но и наказание куда серьёзнее.

Он делает шаг назад. Отвешивает мне издевательский поклон — слишком церемонный для слуги и дерзкий для просителя.

— Подумайте, Анастасия Фёдоровна. У вас есть неделя. Не больше.

Он уходит. Исчезает за поворотом коридора так же бесшумно, как появился. А я остаюсь стоять, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрю в одну точку.

Не знаю, сколько проходит времени. Минута? Две? Десять? В ушах шумит. Перед глазами всё плывёт. Его слова крутятся в голове, как заевшая пластинка: «изучите документы», «принадлежавшие Дмитрию Николаевичу», «пока этой информации достаточно».

Оказывается, у покойного свёкра тоже остались какие-то долги? Или не долги, а… активы? Я ничего не слышала об этом. Ни от Константина, ни от Елены Петровны, ни от Сергея. Но Григорий явно знает что-то, чего не знают они. Или не знает, но подозревает.

Если у старшего Градова действительно есть какие-то нереализованные активы, они могли бы помочь семье выбраться из долговой ямы. Отдать их Григорию? Нет. Это не просто неразумно — это предательство.

Но если я откажусь, тогда меня не ждёт ничего хорошего. Позор и конец всему.

Меня мутит. По-настоящему, как тогда, в день нападения. Я прижимаю ладонь ко рту и бросаюсь по коридору, не разбирая дороги. Кажется, я видела указатель на уборную. Или мне показалось?

Нет, вот она. Я забегаю внутрь, захлопываю дверь. Холодная вода обжигает пальцы. Я плещу ею в лицо, не заботясь о том, что могу испортить пудру и размазать румяна. Плевать!

Поднимаю глаза и вижу своё отражение в зеркале. Бледная, с лихорадочно горящим взглядом, с пятнами румянца на щеках, но не от косметики, а от нервного жара. Волосы, которые целый час укладывали служанки, растрепались, один локон выбился из гребня и прилип к мокрому лбу.

— Дьявол! — рычу я, глядя в глаза своему отражению. — Чтоб тебя, душегуб треклятый!

Слово вырывается само, и я тут же прикусываю язык. Нет, нельзя. Не здесь и не сейчас. Я в доме губернатора, на балу, и в любую минуту кто-то может войти.

Я опускаюсь в кресло в углу уборной, пытаюсь отдышаться. Сердце всё ещё колотится. В висках стучит. Мысли мечутся, как перепуганные птицы в клетке.

Что делать? Что, чёрт возьми, делать? У меня нет денег. Картина ещё не продана. Я не могу заплатить Григорию, не могу шпионить за Константином, не могу признаться ему во всём и попросить защиты.

Любой путь ведёт в тупик.

Я сжимаю виски пальцами. Нужно успокоиться. Дышать. Думать. Я всегда находила выход, всегда. Я справлялась. Справлюсь и сейчас.

Но пока я не знаю, как.

Дверь открывается. Я вскидываю голову и вижу Анну Викторовну. Губернаторшу.

Вот чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Она слышала, как я тут ругалась? Боже, пожалуйста, пусть она не слышала…

— Анастасия Фёдоровна, — произносит она, и её голос звучит мягко, участливо. — Вам нехорошо?

— Простите, Анна Викторовна, — я пытаюсь встать, но ноги всё ещё ватные. — Ужин выше всяких похвал, но… но мне…

Я замолкаю, не зная, что сказать. Она смотрит на меня — и вдруг улыбается. Устало, понимающе.

— Если ужин пришёлся не по нраву вашему желудку — ничего страшного, — говорит она, проходя к соседнему креслу и опускаясь в него с видимым облегчением. — И вам некуда торопиться. К тому же здесь больше никого нет, и вы никому не мешаете.

Слава богу. Она не слышала. Или делает вид, что не слышала. В любом случае, сейчас это не важно.

Анна протягивает мне приятно пахнущее полотенце, и я с благодарностью прячу в нём лицо. Жар от моих щёк, кажется, способен высушить его за секунду.

Нужно как-то объясниться. Очевидно, что воспитание не позволит ей оставить меня одну справляться с этой паникой. Она будет сидеть здесь, пока не убедится, что со мной всё в порядке. Огрызнуться на неё я не могу — она ни в чём не виновата, напротив, она единственная за весь вечер проявила ко мне искреннее участие. Но за свои нервы я сейчас не ручаюсь… как бы случайно не ляпнуть грубость.

Потому что мне страшно. До чёртиков страшно, и я совсем не вижу выхода.

Молчание затягивается. Анна не торопит меня. Она просто сидит рядом — уставшая, бледная, с застывшей улыбкой, которую я заметила ещё в начале вечера.

— Анастасия Фёдоровна, — произносит она вдруг, и её голос звучит осторожно, будто она ступает по тонкому льду, — простите за нескромный вопрос: когда у вас в последний раз были женские дни?

Я роняю полотенце.

Вопрос окатывает как ледяной водой. Я смотрю на неё — на её спокойное, серьёзное лицо, на тени под глазами, на плотно сжатые губы.

Она же не имеет в виду…

О…

Прибежала в уборную после ужина. Сижу тут не в себе, с приступом тошноты. Как будто у меня токсикоз. Представляю, как это выглядит со стороны.

Боже, а вдруг правда?

Я же в этом теле всего неделю! Откуда мне знать, что было до меня? Вдруг в прошлые разы Константин всё же доводил наказание до логического завершения? Вдруг я… вернее Настя…

Я не знаю.

И не могу пойти в аптеку, чтобы купить тест и проверить! И спросить не у кого. И даже думать об этом сейчас, когда на меня навалилось всё разом, — просто невыносимо.

— Я… я не знаю, — выдавливаю я и тут же понимаю, как глупо это звучит. — Не помню, — поправляюсь я, и выходит ещё хуже. — Вы думаете, что я…

Проклятье. Мне ведь вообще не приходило в голову, что этот вариант возможен. Настя — замужняя женщина. И пусть муж у неё бесчувственная ледышка, супружеский долг он, вероятно, исполняет. А я даже не представляю, как относиться к этой новости, если подтвердится, что я беременна. При всех свалившихся проблемах!

— Когда дело касается молодой женщины, это первое, что приходит на ум, — пытается успокоить меня Анна, но её голос звучит будто сквозь толщу воды. — Хотя плохо может стать и от танцев, и от чрезмерно затянутого корсета. У меня у самой час назад потемнело в глазах посреди вальса, однако я совершенно точно не беременна.

Я сглатываю. Кажется, я сейчас очень хочу к кому-нибудь на ручки и, желательно, ещё накрыться одеялом сверху. Как в детстве, когда мир был простым и понятным, а все проблемы решались мамой.

Но заботливых ручек у меня здесь нет. И одеяла тоже. Только я сама — взрослая, напуганная и запутавшаяся.

— Понаблюдайте за собой, — советует Анна. — Такие вещи лучше знать заранее, чтобы не навредить себе по незнанию.

— А если я не хочу знать? — вырывается у меня.

Она смотрит на меня долгим, понимающим взглядом. И в этом взгляде — не осуждение, не снисходительность, а что-то другое. Что-то похожее на собственный, глубоко запрятанный опыт.

— Дети думают, что если зажмуриться и спрятаться под одеяло, все страхи развеются сами собой, — говорит она, будто угадав мои мысли. — Но вы ведь не ребёнок, Анастасия Фёдоровна. Когда выбора нет, лучше знать об этом сразу и знать, к чему готовиться.

Она права. И её слова касаются не только моей потенциальной беременности, но и ситуации с Григорием.

Нельзя прятаться. Нельзя ждать, пока проблемы рассосутся сами собой, — они не рассосутся, только вырастут. Нужно действовать, узнать правду, какой бы она ни была. И об этих активах, и о документах Дмитрия Николаевича, и о том, что вообще за наследство оставил покойный Градов-старший.

Я ещё раз вытираю лицо полотенцем. Ладно, не впервой, Настя. Будем разбираться во всех этих проблемах. По очереди. Шаг за шагом.

— Открыть форточку? — всё ещё беспокоится хозяйка. Чудесная всё-таки женщина.

— Спасибо, Анна Викторовна. Мне уже легче.

— Будем надеяться, что всё обернётся так, как на самом деле будет для вас лучше, — говорит она и поднимается. — Я пойду. Но если вам снова станет дурно — не стесняйтесь, позовите меня. Или просто посидите здесь, сколько нужно.

Она уходит, оставляя меня одну.

— Ваши бы слова да Богу в уши, — тихо вздыхаю я.

Поднимаюсь, снова подхожу к зеркалу. Поправляю причёску, вытираю размазанные румяна, заново собираюсь. Нужно возвращаться. Вечер ещё не закончен, и я не могу позволить себе исчезнуть. Особенно теперь, когда Григорий где-то здесь, в толпе.

Но прежде чем вернуться в зал, я даю себе мысленное обещание: завтра же я начну искать документы Дмитрия Николаевича. Не для Григория, а для себя. Чтобы понять, что за игру он ведёт и какие карты у меня на руках.

Я привожу себя в порядок, делаю глубокий вдох и выхожу из уборной.

И почти сразу натыкаюсь на свекровь.

— Вот ты где, пигалица такая! — рявкает Елена Петровна, больно хватая меня за локоть. — А ну пошли со мной!